Отражения

Мне все еще было за это стыдно, словно я подвела всех, кого могла подвести. Не выдержала дурацкое испытание очередной тетушкой очередного волшебника.

И, наконец, про то, что уже послезавтра моя жизнь опять изменится — а я все еще не знаю, как и зачем.

Точно так же я не знала, что из этих вещей расстраивает меня больше всего.

Шамас выслушал внимательно, без улыбки, дождался, пока я выговорюсь, смахивая слезы обиды с носа и щек, и после этого протянул мне чашку.

Кофе пах специями и цедрой апельсина и уже не был обжигающе горячим.

— Слишком много всего, а вы одна, — покачал головой Шамас. — И сердце у вас не из стылого камня. — Он вздохнул и вернулся на стул. — Я расскажу вам все, что вам стоит сейчас узнать. Если вам от этого станет легче.

Ахо снова посмотрел на меня и презрительно дернул ушами.

***

О чужих мертвецах мы предпочитаем не спрашивать, о своих — тоже молчим.

Одинаково сложно выразить что собственную скорбь, что сочувствие чужой скорби, все кажется неискренним и ненастоящим. Неуместным.

Неправильным. Все, кроме молчания. Словно смерть человека становится границей тишины, переступить которую боятся обе стороны. Одна — потому что не хочет нести свою скорбь в мир. Вторая — потому что боится спрашивать и узнавать.

Особенно когда хочет узнать не «каким он был», а «что случилось здесь когда-то давно, когда меня у тебя еще не было».

То есть — говорить о потерях и смерти, а не о памяти и жизни.

Но о потерях и смерти обычно говорят с теми, кому хотят довериться и открыться, а не с кем-то вроде меня.

Кто-то вроде меня, — то есть едва знакомая девица, которой приходится объяснять мир и его законы, — может жить рядом с чужими тенями и трауром, придумывать свои истории о том, откуда они взялись, но вынуждена молчать. Просто потому что и тени, и траур принадлежат не ей.

Я ничего не знала о людях, в доме которых жила, кроме того, что мне разрешили узнать. Я выучила их повадки и привычки настолько, насколько могла, и даже умудрилась каким-то образом включить себя в их мир, не нарушая его баланса.

Вряд ли что-то изменится послезавтра, когда я исчезну, думала я, разве что леди Тересия будет скучать за вязанием, потому что никто не станет читать ей вслух. Когда я сказала об этом Шамасу, он рассмеялся.

— Вы слишком недооцениваете себя, леди Лидделл, — сказал он. — И, кажется, я уже говорил об этом.

— Я просто не считаю себя исключительной.

— Это не равно тому, чтобы не верить в собственное значение. И мне видится в этом некоторое кокетство.