Звезда сапфировых вершин

Я заглянула в него и ужаснулась: как отвратительно выгляжу! Бледная, перепачканная, точно подтаявший снег!

На железной, чуть тронутой ржавчиной полке желтела мыльница-ракушка с увесистым куском душистого мыла. На крючки можно повесить одежду, на широкую лавку – положить вещи. Из умывальни проход вел в нежарко натопленную деревянную комнатку. На низенькой полке выстроились в ряд разноцветные ковшики – красный, оранжевый, белый. На полу поблескивали несколько тазов, вложенные один в другого. Был даже душ, прилаженный к громоздкому подвесному баку.

Ничего роскошного я не ожидала, а для того, чтобы просто помыться с дороги, все это вполне годилось.

Задвинув щеколду, я развязала пояс бархатистого бордового халата. И по привычке глянула на тонкий, давно заживший шрам на левой груди.

Мастихин… Мастихин – узкая металлическая лопаточка, которой художники смешивают густые масляные краски или очищают палитру. Мастихином можно наносить мазки, чтобы создать на холсте особую текстуру. Мастихином можно творить.

А еще, как я поняла однажды, заостренным концом мастихина можно с силой провести по груди любимой женщины. За что? Только за то, что она, как показалось мужчине, слишком весело и кокетливо разговаривала со своим коллегой!

«Да ни с кем я не кокетничала, это была деловая беседа!» – крикнула я тогда. Он не поверил.

Брызнувшую кровь я остановила быстро. Но узкий шрам остался навсегда на груди… и на сердце.

Конечно, муж не хотел меня убивать или калечить. Он уверял потом, что вовсе не собирался царапать меня мастихином, – убеждал, что всё произошло случайно, просто от нахлынувшей ревности резко потемнело в глазах.

Но мне показалось, что он намеренно решил сделать мне больно и, конечно же, испугать. Ведь он не накинулся на меня прилюдно. Подождал, пока мы вместе придем домой.

Это произошло давно – лет пять назад. Сейчас я ругаю себя, что не ушла от мужа в тот же вечер. Ведь еще жив был мой прекрасный папа, который бесконечно мною дорожил, называл «своим подснежником» и повторял, что в профессии я талантливее его и многого добьюсь.

Отчего же я не отправилась к отцу? Я боялась за папу – он был пожилым человеком с больным сердцем, и я не хотела, чтобы он за меня переживал.

К тому же Марис наутро так молил о прощении, так крепко меня обнимал, так внушал, что этого не повторится, такие роскошные желтые розы положил на мой столик, что я почти поверила – это всего лишь случайный взрыв. И я так его любила… Так любила.