Сказки Пятиречья

Судя по блестящим пятнам на ее коленях, Лаони был не единственным, кому пришла в голову мысль, как удобно, наверное, на них сидеть. Вряд ли взрослые полуэльвы таким грешили, а вот дети – наверняка. Поддавшись странному порыву, Лаони тоже присел на колени статуи: она была куда крупнее настоящей Томи, и эльву показалось, что он сидит на коленях у матери.

- И ты туда же, - покачал головой Винсент. – И зачем я только изобразил ее сидящей?

- Так это твоя работа? – изумился Лаони, соскакивая. – Неплохо получилось. По крайней мере, очень похожа.

- Я не это хотел тебе показать. Пойдем.

Винсент провел его через большой зал, амфитеатром сходящийся к дальней стене – видимо, здесь обычно рассказывали легенды – и скрылся за неприметной дверью в углу. Лаони помедлил и тоже вошел.

Храм примыкал к скале, и это помещение наполовину было естественной пещерой. Лаони сразу вспомнился горный храм, куда он однажды отвез тело Создательницы. Поэтому он ничуть не удивился, увидев его здесь. Оно было таким же юным, как и сотни лет назад.

Тюлли оставила его, не успев задуматься о том, что с ней происходит, и на лице статуи застыло слегка удивленное выражение. Лаони подошел ближе, ожидая, что на него вот-вот навалится осознание того, что он натворил, и стыд. Но мгновения улетали, а в голове было все так же пусто. Словно все это делал не он, а совсем другой человек. Впрочем, возможно, так оно и было.

- Мы перевезли их, - сказал Винсент. – Всех.

Он подозрительно шмыгнул носом и отошел к другому постаменту. Лаони приблизился.

Здесь покоился Марк: умиротворенный, со слегка печальной улыбкой. Чешуйки на его висках покрылись пылью и не блестели. Винсент достал платок и принялся обтирать статую, что-то невнятно бормоча. Лаони оставил его и пошел дальше.

Тоня. Сайлус. Тамиладу. Атуан. Он убил их всех. Или не убивал? Тоня выглядела так, будто едва задремала, присматривая за детьми. Хотелось дать ей в руки вязание. Сайлус улыбался: облегченно, практически радостно. Тамиладу просто спал. Казалось, тронь его за плечо, и он зашевелится, поднимет голову и примется ругаться, что его будят почем зря.

Только Атуан застыл в неестественной позе, завалившись на бок. Лицо его зачем-то было закинуто тканью. После секундного сомнения Лаони все-таки стянул ее.

Атуан навсегда застыл с открытыми глазами. В них была боль, откровенное, ничем не прикрытое страдание одинокого существа, которого в один миг лишили всего, что он любил. Лаони смотрел в эти глаза и никак не мог отвернуться.