Дары Пустоты

— Какие грехи?

Девушка была явно вне себя и выглядела сумасшедшей, молочные глаза широко распахнуты в молчаливом ужасе, а голос звучал истерично, на гране срыва.

“Кто я такая без своего хозяина? Очередное оружие в руках безумного Императора”.

— О чём ты говоришь?

Белые круглые глаза смотрели прямо на него, в эту секунду она не выглядела слепой, а затем рука стянула ленту, прикрывающую её лоб, и та плавно соскользнула вниз.

Поначалу Лукьян не видел ничего, но через мгновение огромное алое око вспыхнуло на её лбу, начало крутиться как безумное, пока не остановилось на цесаревиче.

Всякая воля была подавлена в тот же миг как чёрный жирный зрачок и голубые глаза Лукьяна встретились. У чёрной твари также появился алый глаз на треугольной морде. Цесаревич не знал, что это значит, и не знал как с этим бороться. Горечь разочарования от того, что он узнал правду слишком поздно, дрогнула и угасла. Тяжёлые веки сами собой опустились на глаза, ноги уже не могли держать его оцепеневшее тело.

Солнце неспешно опускалось за горизонт и края облаков искрились золотом в его лучах.

Раскидистые клёны безмолвно и неподвижно наблюдали сей волшебный закат, не желая колыхаться. Редкая птица нарушала такое спокойствие дивным пением, или наоборот, делала тишину ещё благодатней, это с какой стороны посмотреть. Жаждущие молчания и шуршание муравья сочтут неуместным.

Юный цесаревич спал на старой лавочке где-то в глубине имперского сада, ничего не чурался и вполне терпеливо относился к любому проявлению жизни.

Холодный мокрый нос уткнулся ему в ладонь, а затем липкая и дурно пахнущая слюна оказалась на щеке, и Лукьян открыл глаза.

Коричневый пёс с блестящей лощёной шерстью покорно сидел перед ним и тяжело дышал, высунув язык. Погодка и впрямь была душноватая.

— Атоквир, — шепнул хрипло цесаревич, с трудом поднимая веки.

Собака радостно залаяла, поднялась на ноги и принялась кружить вокруг него, отчаянно виляя хвостом. Он сел и отрешённым взглядом начал скользить по тонким дымчато-зелёным ленточкам плакучей ивы, по заросшему ковру из кувшинок на пруду и его смиренной зеркальной глади.

Место было ему знакомо, даже очень, и хотя вид в целом был умиротворённый, в сердце Лукьяна проснулась тоска. Его душу терзали образы давно минувших счастливых дней, когда вся его семья здесь отдыхала, старшая сестра Амарэна ещё была её частью, когда отец ещё не питал к нему горечи несбывшихся надежд, когда, казалось, что всё в этом мире просто и всё по плечу.