Дары Пустоты

Юг Империи — вот где творятся настоящие беды, — добавил он важно словно указывал на существенную ошибку.

— Я бы сказал, проблемы юга лишь следствие, канцлер, — в который раз с должной вежливостью ответил цесаревич на подобную реплику. — Ведь, чтобы выздороветь, необходимо лечить причину болезни, никак не симптомы.

Лукьян с придирчивой ухмылкой глянул на худощавое лицо канцлера, невольно думая, что весь этот спектакль опять заказан лидером Светлых. Точно кукловод он стоял чуть поодаль от Императора: белая ряса с золоченной вышивкой чуть колыхалась на ветру, а перья на призванных крыльях мерцали на солнце всеми цветами радуги, создавая ему ауру мудрого и праведного старейшины.

Их глаза встретились на секунду, но Лукьян оторвал взгляд, обращая свое внимание на генерала Левинского.

— Вы полагаете, что беженцы вернуться в Абисалию? Разрушенную и обездоленную, — прохрипел тот.

— Разумеется, генерал. — Абисалы любят свою родину, даже если от нее ничего не осталось.

— Вы слишком хорошо думаете о людях, Ваше Высочество, — проговорил министр финансов и начал лениво ворочать толстыми щеками из стороны в сторону.

— Они живут на всем готовеньком под защитой Империи, им ни к чему возвращаться на выжженные руины. — Министр спрятал кончики пальцев в крохотные карманы на его шелковом сюртуке цвета слоновой кости, но так, чтобы были видны жирные алые рубины.

— Его Высочество заботиться обо всех людях не только о собственном народе, — с едва заметной усмешкой проговорил Гавриил и чуть поклонился.

— Несомненно это хорошая черта, но, в первую очередь — Империя, — со всей строгостью произнес канцлер, чуть приподняв брови, и скрестил руки на груди, глазея с высокомерием на одобрительные кивки слушателей.

Император громко прочистил горло и сделал шаг вперед — пора идти.

Министры отдали свое почтение Его Величеству и цесаревичу и один за другим покинули фонтанную площадь дворца. Гавриил ушел последним, пожелав цесаревичу удачной поездки.

— Ты не упускаешь возможности показать себя на публике, — с холодной яростью выдавил Император и зашагал прочь.

Лукьян знал, что ничего страшного не сказал, но то презрением, то недовольство с которым отец смотрел на него, внушали ему вину.

— Я...

— Трепач, — холодно вынес приговор государь и развернулся, отправив мантию в изящный пируэт. Глаза сузились и зияли злобой.

Лукьян оторопел и замолчал, опустив взгляд и стиснув зубы покрепче.

Около военного городка они оказались, уже когда солнце тлело алыми углями на краях облаков.