А где-то в соседнем дворе…

Он слегка удивляется, когда понимает, что вода доходит ему до колен, вздрагивает, оглядывается и не видит берега. Слишком темно, а на финке старого Эчевери почему-то не горит свет. И огней дальнего города — тоже не видно, хотя тот не засыпает ни днем, ни ночью. Тим ругается про себя, а потом и в голос — вдруг да кто-нибудь услышит? — пытается успокоиться и идет в направлении, кажущемся верным. Вот только вода уже достигает середины бедер, и дребезжащим холодком отзывается в груди страх.

А потом он видит свет — два оранжевых огонька и спешит к ним, почти бежит, если, конечно, в таком положении можно бегать.

Ему наплевать, что вода поднялась выше пояса — небольшая яма на дне — такое бывает. Тим оступается, инстинктивно тянется вперед и касается чего-то скользкого и холодного. Моргают оранжевые огни-глаза, шипит океан, и сердце обрывается куда-то вниз...

Кап-кап...

Тик-так...

Кап-кап...

Тим подскакивает на постели, судорожно хватаясь за горло. Сон — всего лишь сон, вот только вздохнуть сразу не удается, сердце мечется в груди, пропуская удары.

Лишь ценой неимоверных усилий удается отдышаться и немного успокоиться.

Кап-кап...

От этого звука Тим вздрагивает и, не утруждая себя поисками шлепанцев, спешит на кухню — закрывать проклятый кран. О том, что кухня находится в противоположном конце дома на первом этаже, когда как спальни располагаются на третьем, и часы в его комнате остановились еще неделю назад, он не думает. Потому что лучше об этом не думать: проще, безопаснее и почти не страшно.

Все вокруг замедленно и плавно, даже его судорожные, нервные движения. И кажется, что он еще не вырвался из сна или, словно в детской сказке, живым попал к подводному владыке в царство льда, темноты и глубины.

Утром, уже в шутку, Тим рассказывает свой кошмар дяде Альберту: мол, что только не привидится в полнолуние. Старый моряк отчего-то хмурится и запрещает племяннику ходить к океану в его отсутствие. Тим обижается, но вспоминает, что так и так хотел съездить в город.

…Толпа кричала, стенала, выла, протягивала руки и пыталась ухватить.

Это особенно забавно смотрелось с возвышения: когда какой-то грязный оборванец, стоя едва не в последнем ряду зевак, тянет к тебе руки — смешно, иначе и не скажешь. Отрепье! Жалкий и никчемный сброд! Им он никогда не выкажет своего страха, не этой черни и мрази видеть на его лице предсмертный ужас.

Однако надо же себя хоть как-то занять, чтобы время не тянулось подобно гадюке по иссушенной зноем земле.