"Переверните облака"

Невысокого роста полный мужчина с пышно взбитыми волосами и круглым румяным лицом. Одет он был по-домашнему: в бордовый, отороченный мехом шлафрок, накинутый поверх кружевной рубашки. Вельможа приветливо улыбнулся гостю. Но взгляд его небольших, близко посаженных глаз оставался холодным и оценивающим.

- Прибыли, значит, в нашу северную Пальмиру из цветущих долин Гишпании, сеньор Фернандес? Чтобы нести, так сказать, юному русскому театру свет европейской мудрости? Что ж, похвально, весьма похвально!

Испанец тоже вежливо улыбнулся и заметил:

- Дошли до наших краев известия, дон Эуладжин, что светлейшая императрица Катарина издала указ о строительстве комедиантного дома и проведении в нем комедий и прочих зрелищ для люда простого и благородного.

- Построили, построили, так и есть. Мужчины говорили между собой не по-испански, а почему-то на немецком. - Ну, разумеется, - подумала я во сне. – В восемнадцатом веке далеко не каждый вельможа мог похвастаться знанием языка Сервантеса и Лопе де Вега.

А вот немцев в Россию со времен Петра Первого понаехало – хоть отбавляй. Да нам и на уроках истории рассказывали, что русские аристократы даже между собой охотнее беседовали по-французски или по-немецки, чем на родном языке. Между тем, интересный диалог продолжался. Русский вельможа подался вперед и вперил в испанца пронзительный взгляд:

- Однако же вот чего я не пойму, сеньор…

Он глянул на какую-то бумажку.

- Сеньор Фернандес. Что же это вам дома не сиделось? От Севильи до России путь не близкий.

Зачем же счастье-то искать на чужедальней сторонке?

Он проницательно усмехнулся. Седой мужчина заметно помрачнел, на мгновение опустил глаза, и тихо произнес:

- Затем, что его светлость, дон Аранда, первый министр его величества Карла Третьего, издал указ о запрещении «auto». То есть театров, десятилетия игравших испанские пьесы на нашем родном языке. И основал труппу «королевских резиденций», где исполняются теперь только французские пьесы.

Многие наши драматурги кинулись подражать французским образцам. Но я не из тех! Выспренность, ходульность, котурны – помилуй, Боже, это не по мне. Пусть французские актеришки декламируют свои бесконечные трескучие оды. Я – за старые добрые испанские пьесы, где звенят шпаги, а любовь крепка, как андалузское вино. Где поет сегидилья, и гремят кастаньеты.

Голос артиста по фамилии Фернандес окреп. Последнюю фразу он почти выкрикнул, пылко и решительно.