Ксено

 

            – Никто не открыл, понимаешь? Всем было… плевать. 

            Налил ещё, опрокинул. Оторвал кусок мякиша, но лишь понюхал. 

            – Принеси квашеной капусты, хлеб в горло не лезет. 

            – Нету капусты, – осторожно ответил сын, – кончилась. 

            – Да? А вроде много было. – Хориг сморщился, не обратил внимания на его тон.

– И хрен с ней. 

            Они долго сидели в тишине. Наконец, Хориг пробормотал: 

            – Не понимаю… в чем её вина была? Те, кто это сделал… скоты. И трусы! Одно дело – равного соперника… Есть ведь разница! Но ребёнка-то за что? Тьфу! Нет слов. 

            Эйван грустно на него взглянул. И тихо ответил:

            – Ошибаешься, отец.

Нет здесь никакой разницы. Вообще никакой.

*** 

            Эйван сидел у стола, возле одинокой свечи. Неотрывно смотрел на свои мозолистые руки. Думал. 

            Крики на улице давно стихли. Последний из множества гневных призывов звучал уже не так уверенно – больше походило на вой побитой дворняги, в отличие от тех, что были парой часов ранее, – те гремели, словно лай бешеной своры, почуявшей кровь.

Сквозь покосившуюся от удара ставню на пол падала полоска серебристого света.  

            Наконец, ближе к рассвету, когда от свечи остался чадящий огарок, в дверь бухнули. Эйван осторожно поднялся, подошёл, прислушался. Открыл. И тут же вытянул руки, ловя падающего отца. 

            – В порядке, – хрипло пробормотал он. – Устал только. 

            Эйван помог ему дойти, усадил на стул.

Сходил в погреб, принёс кур, солений, водки. Про себя отметил, что, если вскоре не пополнит быстро таявшие запасы, отец начнет задавать вопросы. 

            – Тяжко было? – спросил юноша, наполняя рюмку. 

            – Тяжко, – ответил Хориг и опрокинул горькую. – Не думал я, что дойдёт до подобного. На, полюбуйся. 

            Он протянул сыну шлем.