Волчий берег

Только вот надеюсь, влюблённость выветрится из её головы так же быстро, как заветрилась. Не хватало нам ещё сердечных неприятностей! До любви ли тут, когда неизвестно, где и на что предстоит жить?

— Готовы? — Гудит голос со двора.

— Да! — Малинка бросается туда, как пчела на медовые цветы.

Прощание с дедом выходит коротким — и хорошо. Иначе рыдала бы

горючими слезами, а перед этим Всеволодом отчего-то неохота.

— Ну, ровной дороги.

Дед кланяется, так, что борода до пояса достаёт. Мы, приложив руку к сердцу, тоже.

В Осины мы пришли через два дня поздним вечером. Наверное, из-за привычки ходить в тишине, город я чувствую заранее, в воздухе столько шума и запахов! И поля вокруг засеянные, ни клочка земли зря не пропадает.

Недалеко от окраины мы останавливаемся у большого дома, где второй этаж шире первого и стоит на подпорках. Кажется, его стены выгнулись, как у бочки, и вот-вот лопнут.

— Вы молодцы, шли быстро.

Из уст молчаливого Всеволода подобная похвала, что ведро воды на голову. Бодрит.

— Да. — Шепчет Малинка, чья влюбленность во время пути ничуть не убыла, разве что страданиями обросла, потому что все её попытки хотя бы поговорить Всеволод напрочь игнорирует. Сестра не сдаётся, она у меня настырная, и вода камень точит. но к счастью, Всеволоду пора уходить.

— Сидите в таверне до утра, отдыхайте. Я записку пошлю, и утром придёт за вами Шихов друг, возьмёт к себе, устроит.

— А куда возьмёт?

— Не знаю.

Вокруг так темно, что только огоньки в окнах домов видать. Всеволод уже не с нами. Он постоянно смотрит на север, в сторону, куда ведёт дорога и чуть ли не переминается с ноги на ногу.

— Деньги есть? — Спрашивает рассеяно, но свысока, с покровительством. Пока шли, удалось выяснить, что он не такой уж и взрослый — двадцать шесть лет. А с бородой и взглядом этим высокомудрым при знакомстве на все сорок тянул. И молчанием своим.

— Он, наверное, несчастный. — Шептала мне ночью Малинка, когда в дороге приходило время ночевать, мы ложились спать и обсуждали перед сном Всеволода, пока тот уходил в лес по своим делам. — Одинокий.

— Ага.

— Чего ты хмыкаешь? Почему ты вечно хмыкаешь и смеёшься?

— Я не смеюсь.

— Смотри! — грозила сестрица. — Однажды обижусь на тебя и больше не прощу.

Звучало жутко, я чуть было не вздрогнула, но признаваться не собиралась.