Диван Набокова

После долгих переговоров и перетасовок Ирина с матерью переселились в крохотную квартирку на Васильевском, а в их доме воцарилась Гизелла — бойкая, хорошенькая и беременная поздним ребенком.

Устроив все лучшим образом, отец решил возобновить отношения с дочерью и пригласил ее на обед.

Идти она не хотела. Считала отца предателем. Но неожиданно на нее насела мама. К чему ей это было надо, Ирина не поняла. Мама бормотала что-то вроде: «Ты — первенец! Кто там родится — не в счет!». Было противно, и все же она согласилась идти.

В воскресенье Ирина навестила парочку. Отец встретил ее еще на трамвайной остановке и строго предупредил:

- Не смей ее волновать!

Мачеха была очень мила и приветлива, заметный уже живот она прятала под красиво задрапированной шалью. На стол подала душистый чай, заваренный с какими-то особыми крымскими травами и крохотные тающие во рту эклеры, которые, как оказалось, пекла сама. В доме царил порядок, но без казарменности и скуки. На столе лежал свежий журнал «Юность», на полках — поэтические сборники.

Ирина вдруг застыдилась тяжелого тусклого платья, высокого роста, крупных рук и ног. 

Гизелла щебетала что-то вроде «будем друзьями», а гостье хотелось ее придушить, или огреть меж ушей вон той статуэткой, которую привыкла видеть в своем — в своем! - доме.

Отец купался в море внимания, которого никогда не видел от матери. Ирина не понимала — зачем он ее зазвал? Старшая дочь, не сумевшая стать музыкантшей и спасающаяся от Искусства в запутанных лабиринтах Института Культуры — ну хоть бы вуз попрестижнее выбрала! - была ему неинтересна.

Погода стояла препоганая, но на Васильевский Ирина пошла пешком. На мосту Лейтенанта Шмидта остановилась у перил. 

Мне сказала в пляске шумной Сумасшедшая вода: "Если ты больной, но умный - Прыгай, миленький, сюда!" (3)

Нева в тот год стала поздно, вода, конечно, сумасшедшей не была. Темная, ленивая, почти неподвижная, она успокаивала, убаюкивала, манила.

Равнодушный красивый город напоминал Ирине  Гизеллу, консерваторию, друзей-музыкантов, которые теперь уже вовсе не звали ее ни на концерты, ни на дни рождения.

Но он был не вечен. Он царил тут всего триста лет, а вода... Она была давно. Она будет и тогда — если! - этот город исчезнет, развеется, если сбудется пророчество безумной царицы и быть этому городу пусту.

Вода оказалась не холодной.