Чужая

Аркадий сидел там, а я… больше всего на свете я хотела войти, встать сзади, опустить руки на плечи, погладить сгорбленную спину, зарыться носом в копну каштановых волос и шептать, шептать что-то ласковое, доброе, успокаивающее. Только, наблюдая за утопленным в ледяной обреченности взглядом, я понимала — ему было бы все равно. Он не вздохнул бы, не приник к теплой ладони, не прошептал: «Что бы я без тебя делал?» Сейчас, как никогда раньше, обнажились тонкие нервы наших отношений. Предо мной сидела истина с поникшими плечами.

Простая истина — он любит ее. Любит, как уже давно не принято. Безумно.

Я не имела ничего против Лины. Никогда. Женщина с характером, женщина — улыбка, женщина во всех смыслах этого слова. Я уважала ее. В конце концов, это был его выбор. Я только жалела, что не я на ее месте. Даже сейчас.

— Таня.

Я обернулась.

— Никита? А ты что…

— Ты чего вскочила, здоровая моя? Иди-ка в палату.

— Я к Лине… и Аркадию.

— Потом. Потом — обязательно.

Он сказал это очень жестко и взял меня за руку.

Я позволила отвести себя в другое отделение, этажом выше. Там Никитка сдал меня медсестрам, пожурив девчонок, что проглядели беглянку.

— Ты оперировал ее? — спросила я, когда он уже стоял в дверях.

— Да. И не я один. Двумя бригадами еле справились.

— Всё… серьезно?

Он помедлил.

— Расскажу завтра, обещаю.

— А Аркадий…

— Да увидишь ты своего Аркадия. Он заходил к тебе, ты на процедурах была.

— А не знаешь, что там с судом?

— Ну, дорогая, ты еще спроси, как там его собака поживает.

Придет, сам расскажет. И… не спускайся пока к Лине. Все равно нельзя.

Я кивнула, он вышел.

Никита Сонин был моим сокурсником (правда, с четвертого курса я сбежала, променяв грядущую гинекологию на фармацевтику), кандидатом, а затем и доктором наук, автором четырех монографий и практикующим хирургом. Нейрохирургом. Высочайшего класса. Как он успевал совмещать практику и кафедру, оставалось загадкой, но успевал.

А еще он был моим близким другом. Одно время — очень близким, но то время давно прошло.

Он знал Аркадия с Линой и многое знал про меня; практически всё. Наверное поэтому я доверяла ему безоговорочно.

На следующий день Аркадий зашел ко мне.

Он радовался, что я выздоравливаю, очень радовался. Даже улыбался. Извинялся за аварию, и я совершенно ясно слышала непроизнесенные извинения за то, что это не он сейчас в больнице, закованный в гипс и перемотанный бинтами. Он разговаривал со мной, а думал о ней. И так было правильно, я понимала.