Не оставляй меня

Лейтенант забыл о раненой ноге, и она тут же подвернулась, заставив упасть обратно на кровать.

Зато боль прояснила затуманенную голову. Ровно настолько, чтобы понять всю мерзость происходящего.

Костыли валялись в стороне — то ли потерянные, то ли отправленные подальше пинком... Нэю пришлось ползти на четвереньках, чтобы до них добраться. Унижение достигло апогея — из глаз полились слезы. Злые, пьяные... не приносящие облегчения.

Волоча ногу, кое-как удерживая равновесие, Нэй добрался до бутылки с водой и осушил её больше, чем на две трети.

В голове шумело, и боль сверлила затылок шумной дрелью. Оглядываясь на разгром, царящий в комнате, лейтенант понял: если не остановится, подпишет себе смертный приговор.

К такси, через два часа подкатившему к главным воротам Академии, вышел ничем не напоминающий пьянчужку офицер. Отглаженная форма, чисто выбритый подбородок. Только красные глаза напоминали о безумно проведенных днях, да костыли не всегда правильно вставали на землю, заставляя время от времени терять равновесие.

Но лейтенант отказался от помощи водителя, кинул на заднее сиденье сумку и сам уселся туда же. Тихо загудел моторчик, опуская стекло.

— У меня кондиционер.

— Так выключи, — равнодушно велел лейтенант и назвал адрес.

Больше водитель по поводу открытого окна не возмущался — тому, кто вхож в загородный дома Канцлера, возражать опасно. Машина вздрогнула и, выплюнув газовое облачко, оставила ворота Академии позади.

Мама встретила как обычно: охами и ахами. Сын похудел, осунулся... А уж раненая нога и вовсе привела её в ужас.

Нэй поспешил улизнуть в свою комнату, слушать причитания после похмелья было невыносимо. Да и разочаровывать матушку — тоже.

Но она не отставала. Сын редко появлялся дома, да и звонками не баловал. Так что обрадованная женщина то и дело подходила к двери и интересовалась, не надо ли ему что-нибудь. Наконец, Нэй не выдержал:

— Мам, я устал. Пожалуйста, дай мне отдохнуть! А после я буду в полном твоем распоряжении на время всего отпуска!

— Ты обещал! — женщина словно поставила печать под договором и оставила сына в покое.

Как ни оттягивал Нэй встречу, а к ужину ему спуститься пришлось. На длинном столе стояло только два прибора, и только расставленные по центру низкие вазы с цветами спасали от ощущения пустоты.

— А отец? — Нэй поцеловал мать и заторопился к своему месту. Сон, ванна и куча принятых лекарств помогли, но ноги все еще дрожали. Особенно раненая.

— Он позвонил, что не придет, — вздохнула жена Канцлера.