Подменыш

Он думал дойти до самой деревни – никто не увидел бы его на опушке леса, зимой в этот час поднимаются только бабы, и те заняты скотиной.

А ближе к краю леса он услышал шум ветра – и странно это было, и страшно, в такую тихую ночь ветра быть не могло… Тревога едва не стала паникой, Черной бегом бросился вперед – только колдун может поднять ветер в такую погоду, только колдун! И домушка его тут, рядом, на холмике… Один Предвечный знает, чем Черной думал в ту минуту, но точно не головой. А ведь думал: то ли о Нежинке, беззащитной перед воплощенным Злом, то ли о вбитом с детства страхе, то ли о славном подвиге, коим всегда считалось убийство колдуна… А может, о золоте, которое храмовники обещали за головы злодеев.

Выскочив на опушку, он сразу увидел белый вихрь – кокон, окутавший колдуна, – в каких-то десяти от себя шагах. Миг – и будет поздно, вихрь сорвется и понесется вперед, сея разрушение и смерть. Черной видел такие вихри, срывавшиеся со стен Цитадели, и разили они страшней стрел и кипящей смолы. Он метнул нож в середину воющего снежного кокона, привычное движение не запоздало, только отдалось тянущей болью в ране под правой ключицей.

Вихрь это не остановило, но полетел он не в Черного и не в сторону деревеньки, а юзом пошел по полю, наметая на него снег. Пелена вокруг колдуна рассеялась, Черной, выхватив второй нож, готов был схватиться с ним, неуверенный, что вслепую убил его одним ударом, но вместо колдуна увидел Нежинку в одной рубахе и босиком. И кровь, что сочилась сквозь пальцы, зажавшие рану на плече. В свете луны кровь блестела и казалась черной…

Она смотрела на него испуганно! Как зверек из силка…

– Ты… зачем? – выговорила она.

Нож едва не выскользнул из пальцев, и Черной заткнул его за пояс. Вот как… Колдунья… А он-то и в самом деле глупец – мог бы давно догадаться. А еще подумать, что на землях Цитадели не боятся колдунов, а привечают. И вряд ли бы их тут любили, если бы они рушили деревни и губили посевы. Он забыл, что находится на земле, продавшейся Злу…

Наверное, Черной стоял и думал слишком долго.

Нежинка не шелохнулась, но задрожала – от холода ли? И по щекам ее беззвучно полились слезы.

Он никогда не оправдывался, не считал нужным, да и не умел. Он никогда не чувствовал себя виноватым. И теперь тоже не чувствовал, но почему-то боялся взглянуть ей в глаза.

– Я дурак… Я не в тебя… – пробормотал он.

Она разревелась, одной рукой продолжая зажимать рану, а другой размазывая по лицу слезы. И Черной понял – от облегчения. От радости.