Подменыш

– Ой, мамоньки мои, татоньки… Не от ветра, не от вихря…

Потом стало немного легче, а девка шептала горячими губами прямо в раны:

– Летит ворон через море, несет нитку-шелковинку. Ты, нитка, оборвись, а ты, кровь, уймись… Летит ворон через море…

И дула на них потихоньку.

– Заря-заря́ница, возьми бессонницу, безугомонницу, а дай нам сон-угомон… Заря-заряница, возьми бессонницу…

Черной, промучившись ночь, к утру понемногу начал соображать. Избушку освещал открытый очаг, и тонкая жердь подпирала притвор в крыше для выхода дыма.

Девка сидела на скамейке, опираясь на ухват, и дремала, покачиваясь в такт дыханию, пока голова ее не ухнула вниз, – она встрепенулась, тряхнула головой по-собачьи и вскочила на ноги.

– Ой, чуть не заснула… Ты есть-то хочешь, добрый молодец? – Она оглянулась к Черному.

– Не очень, – ответил он.

– А я тебе кашку сварила, с молочком и с маслицем. Не хочешь – так я сама всю съем.

– Ешь.

Она была курносой, широколицей, безбровой, с веснушками – просто девка, каких сотни по деревням Млчаны.

– Ну уж нет. – Улыбалась она широко-широко, показывая крупные ровные зубы. – Я бы лучше так молока выпила и возиться бы не стала.

Боль сидела в глубине ран, готовая вцепиться в тело с новой силой, и страшно было подумать о том, чтобы шевельнуться.

– Ты давай-ка рот открывай пошире, а то ложка у меня большая – для жадных.

Черной бывал ранен не раз и не два, но впервые так тяжело, что не мог сам есть. А девка улыбалась и шутила, вытирая ему рот рушником.

– Да ты не бойся, у меня дедка старый был – три года лежал, только глазами моргал. Мне все привычно.

В Кине, случалось, лечили раненых, чтобы потом предать мучительной принародной казни, но то в Кине… На землях Черной крепости никто не станет так долго возиться. И уж молока и масла не предложит точно.

Не вдова, не перестарок, чтобы на первого встречного кидаться, да и хлопот опять же не оберешься. Может, замуж хочет? Так ведь у Черного на лбу не написано, что он не женат.

А может, ей денег надо? Одно из двух: или замуж хочет, или на щедрую плату надеется.

– Если жив буду, я тебе заплачу́. У меня есть деньги.

– Чего? – Она засмеялась, но быстро посерьезнела. – Глупый ты. С дружка твоего, полегче раненного, живьем кожу сняли. Я сперва думала удавить тебя потихоньку, пока не догадались, что ты живой. А потом-то поняла, что от домов тебя в снегу не видно.