На Дороге

Пичуга изумленно огляделась. Искорки луча тлели на ладони Фея, как светлячки в июльском подлеске.

- Ага, ты птиц, - заключил Фей. - И что ты тут делаешь? Твои сегодня улетели.

- Знааюю... – снова разревелся птенец. - Я проспал...опоздал на общий слет, и... я отстааал!

- Погоди, если полетишь сейчас, то успеешь! Ваши всегда останавливаются на ночь. Вот и нагонишь!

Птенец заплакал горше прежнего:

- В такой темноте? Я заблужусь, меня совы склюют...или вороны...

- Это да... - Фей задумчиво почесал голову той же рукой, какой зачерпывал свет из ловушки.

.. Быть может, Фей нечаянно вдохнул частичку?! Озарение было мгновенным...

Фей взглянул на сухоцвет, его коробочку из тонких лепестков...

Пыхтя и отдуваясь, Фей взобрался по стеблю, аккуратно отворил створку, быстро зачерпнул из ловушки пригоршню света и наполнил им ягоду сухоцвета. Физалис засиял.

Теплый, мягкий, оранжевый свет фонарика рассеял ночь. Птенец завороженно выдохнул.

- Погоди, сейчас! - крикнул Фей, спрыгивая с цветка. Он побежал по лесу, зажигая физалисы, как фонарщик - фонари.

Света в силках на все не хватило. Тогда Фей сбегал домой - взять из погреба еще консервированного света. Здесь были и майский пригожий денек, и сентябрьское послеобеденное солнышко. От мартовской оттепели ничего не осталось. Фей со вздохом досады откинул банку - он все слопал еще весной...

Погреб был опустошен, а лес мерно замерцал тысячью оттенков солнца. Когда Фей вернулся к Птицу, птенец радостно бил крыльями и пританцовывал. Фей улыбнулся:

- Лети скорей! Не бойся, совы и вороны решат, что пришла весна.

.. они не тронут тебя. Лети же!

Птенец порывисто обнял Фея и взмахнул крыльями. Мерцающий свет вывел его из леса и к утру он догнал стаю.

А Фей вернулся домой, зевнул, сладко потянулся и... лег спать до самой весны.

Бабуля Фея только руками плеснула, покачала головой, да и убрала сачок и пустые банки. Дел в уснувшем лесу было невпроворот: снег стелить, лужи в лед закатывать».

Сильвия отложила перо. Авдотья собиралась, старая травница стала очень молчалива в последние дни.

Молчание тяготило. Было в нем что-то неправильное, тревожное. Сильвия искала причину в делах: для знахарки работы в деревнях было много, но не для писаря…И все трудности денежные легли на плечи Авдотьи, а кому охота кормить дармоеда?

В один из дней Сильвия предложила спутнице помощь в зельеварении, надеясь так оправдать свое столование за счет старушки. Авдотья велела поберечь себя, после чего плотней укутала и… снова замолчала.