Ключ от этой двери

Я знаю, как говорят кирио, и даже могу без особого труда теперь разговаривать напыщенным театральным слогом, если нужно, но иногда просто нестерпимо скучаю по тому, как мы без всяких навязанных правил запросто болтали в долине. "Авось", "Эй!", "Пошли плясать!"... Конда, ты знаешь "Танец журавлей"? – вдруг вспомнила Аяна. – Ты ведь учился танцевать? Научишь меня?

– Конечно. Он самый красивый из всех известных мне, но его танцуют с партнёром. Без партнёра он не имеет совершенно никакого смысла. Ты видела его где-то?

Аяна тяжело вздохнула.

– Айлери. Она показала несколько движений. Конда, ты поговорил с ней?

– Обними меня, Айи.

Она обняла его, прижавшись так крепко, как только могла, и зажмурилась.

– Тебе тоже неловко смотреть ей в глаза? – спросила она, и почувствовала, как он кивает. – Мы не сделали ничего дурного, Конда. Ничего. Ты напугал её, но ты был не в себе.

– Я сказал Орману, чтобы её выпускали по её желанию. Но я пока не говорил с ней. Я всё оттягиваю этот момент.

– Что с ней будет.

– Она уедет обратно в Тайкет. Выйдет замуж, возможно, за того, кто ей будет нравится больше, чем страшный безумный старик, тем более, что выкуп существенно снизится... Айи! За что?

– Ты обзываешь моего мужа. Она сказала, ей понравился один человек, который вёз её в Ордалл, – с удивлением вспомнила Аяна. – Конда, кто её привёз из Тайкета?

– Не имею ни малейшего представления, – так же удивился Конда. – У меня тогда отняли "Айэне", и я начал пить.

– Не представляю тебя пьяным.

– Не надо. Это страшно. Я больше не вернусь туда. Я вернулся к тебе, и никогда больше не спущусь в ту тьму, в которой побывал. Айи, если я сломаю руку или ногу, я буду терпеть. И больше никаких дурманящих зелий, хорошо? Даже если я буду смертельно ранен, и ты решишь из милосердия облегчить мою боль. Я хочу до последнего вздоха быть живым и осознавать... Никакая телесная боль не превзойдёт...

Он начал крупно дрожать, и лицо потемнело, как резко темнеет небо перед внезапной грозой, и Аяна замерла, потом рванулась к нему, хватая его лицо в ладони.

– Конда... Конда. Конда! Вернись ко мне. Конда. Я тут. Слышишь меня? Говори со мной... Конда!

Он наконец очнулся, тяжело дыша. Аяна прижалась лбом к его лбу, поворачивая его голову к себе, и долго целовала слегка посиневшие губы.

– Хорошо. Как скажешь. Никакого дурмана. Конда, можно спросить тебя? Это может сделать тебе больно.

– Возьми меня за руку, и тогда спрашивай.