Танцы на Цепях

Сколько еще?

Минуты? Мгновения?

– Почему, госпожа? – шептала она. – Почему ты оставила меня?

Кровь пузырилась на губах, сворачивалась колючей тошнотворной горечью на языке и булькала глубоко в горле. Последние мгновения перед полным забвением, и она проведет их в одиночестве.

Утих голос в голове, осталась только тянущая пустота и непонимание.

Разве она была негодной слугой?

Разве не делала она все, что хотела богиня?

Ушла из восточного стигая, предала все, во что верил ее народ, отдала всю себя поискам достойного сосуда, ночи не спала, расшифровывая дневники иномирской суки‑прорицательницы, и все, чего она удостоилась – одиночество?

Холодное и насмешливое, как сама Первородная…

Нечестно…

Это все так…нелепо.

Глупость и гордыня – вот что меня сюда привело. Следовало попросить помощи, дождаться Базель, остановиться. Подумать. Нет же! Я все должна была решить сама! Одна. И вот итог. Как же здесь отвратительно холодно…

Веки наотрез отказались подниматься. Все, что осталось ей перед смертью, – кромешный мрак.

От удара в плечо Клаудия тихо застонала, но не подняла головы. Просто не осталось сил. Щеку опалило холодом. Не просто прохладой внезапного ветерка, а жгучей изморозью, какая приходит в столицу лишь в середине зимы. Что‑то стянуло волосы на затылке и дернуло назад.

Холод проник под веки, потянул их вверх, отчего из груди вырвался болезненный стон. Клаудию скрутил острый спазм, желудок перевернулся и судорожно сжался.

Перед глазами расплылось незнакомое лицо.

Гладкое и белоснежное, как у фарфоровой куклы. Острый подбородок, впалые щеки, один глаз был прикрыт кожаной повязкой, а второй внимательно рассматривал Клаудию. Радужка настолько светлая, что почти сливалась с белком. Белоснежные брови нахмурены, а тонкие губы поджаты, точно незнакомец пытался решить, что делать дальше.

– Ты, кажется, мир собиралась спасти, – пробормотал он, – а валяешься здесь, как порванный мешок.

– Кто…

Боль пронзила живот раскаленной стрелой. Жидкий огонь растекся по венам и сорвался с губ оглушительным криком.

Незнакомец отбросил в сторону осколок меча.

Клаудия завалилась на бок, как скошенный пшеничный колос. Самое время мраку забрать ее! Отправить прочь, к самому Пожинающему – где бы он ни был – прекратить, наконец, агонию и утихомирить боль, захватившую каждую частичку тела.

Губ коснулось что‑то холодное, влага просочилась в горло. Невыносимая сладость заполнила рот, а вместе с ней пришло и избавление.