Танцы на Цепях

Глаза женщины забегали, губы предательски задрожали.

– Вы на вытянутой руке принесете Первородной заветную мечту. Кто сказал, что вместо благодарности она не откусит вам руку?

– Замолчи, – сквозь стиснутые зубы вырвалось почти звериное рычание, – ты станешь вместилищем ее духа. Станешь. Станешь! И после этого Рагур’ен будет спасен!

Безымянная вскинула голову и выпрямилась, заставив Клаудию отступить.

– Ш’янт придет за мной, и вы умрете. Оно и к лучшему, наверное. Не придется жить, зная, что мир пал, так и не увидев божественной милости.

– Ты говоришь так, словно этому отребью можно верить!

Хмыкнув, Безымянная качнула головой.

– Потому что я знаю наверняка.

Зло толкнув ее вперед, инахан не стала убирать меч. Можно было спиной почувствовать, что острие нацелено точно в сердце. Но еще сильнее ощущался запах страха и сомнений, исходящий от женщины плотными волнами.

***

Сукин сын хранил упрямое молчание.

Он не вздрогнул, когда увидел перед собой ухмыляющееся лицо Ш’янта, обещавшее страшные муки и тяжелую смерть.

Не закричал, когда тело распрощалось с руками, не пискнул, когда обрубки укрылись толстым слоем льда, мешая восстанавливаться. Будто вообще ничего не чувствовал.

Это огорчало. Хотелось услышать, как тварь вопит во все горло, разрывает связки, хрипит и сплевывает кровь на обледеневший пол. Надрывается из последних сил, упрашивая Первородную сохранить жизнь и послать спасение, обрушить на голову иномирца все возможные и невозможные кары и несчастья.

Не будет тебе спасения. Гарантирую.

Ш’янт холода не жалел. Мстил от души, с наслаждением, которое, как ему казалось, он давно позабыл.

Отыгрывался за поруганный облик Хмель, который все еще стоял перед глазами и вызывающе ухмылялся, за Безымянную, за самого себя, за Клаудию. Если бы не прихвостень Первородной, то эта безмозглая фанатичная сука давно бы стала кормом для расколотых!

И если уж пытать, то делать все так, чтобы ублюдок точно не смог броситься в погоню в ближайшее…никогда.

Когда Ш’янт закончил, то от твари остался только обглоданный холодом каркас.

Вместо рук и ног – обрубки, намертво примороженные к полу и стене. Под разломанными ребрами все еще стучало сердце. Можно было рассмотреть, как кровавый комочек содрогается в груди при каждом судорожном вдохе. Голова откинута назад, белые волосы облепили покрытое испариной лицо. Бесцветные глаза ничего не выражали, только зрачки подрагивали, то расширяясь, то превращаясь в крохотные точки, не больше булавочной головки.