Встрепенувшееся сторге

Не было никакого песка. Не было никаких камней. Мои руки были пусты.

Я одна, совсем одна, и нет со мной Богини, которая бы успокоила меня и дала чай или сделала невкусную подгоревшую яичницу. Я без своей мамы, без кошки, без кота, свинки и даже собаки. О нет, здесь всë же есть человек… Как стыдно!.. Стыдно быть ненормальным. Нет, эта женщина же не слышала моих мыслей? Нет, она всë равно почувствует, поймëт, что я не такая, а чудных не любят. Она узнает». И всё же показалось. Не было никакой женщины, хотя недавно, лишь долгие две секунды назад, чётко виднелся силуэт и слышался голос, обсуждающий даже с кем-то возможное место для пикника у воды.

…Как Тася оказалась у воды? Она же только что впервые шла из института, буквально после лекции с доктором Колом Вертебралисом, на суждениях которого, казалось, держался весь Вален-Вилль, даже если те были недостаточно мудры или обоснованны. Снова потерялись где-то воспоминания о времени, что не любило куда-либо ходить вообще.

О Боже! Играет снова в шумящей и бьющейся одной и той же листве музыка, будто чьи-то аккорды на гитаре с гласом о несправедливости и покаянии.

Рябь прокатилась двойственно по округе, и всё закончилось. В кармане, любезно предусмотренном швеёй, юбки пальцы нашли старый и помятый немного золотистый бумажный фантик от конфеты, бывшей при своей жизни приторной и невкусной. Пачкающиеся бесконечно во влажном песке цветочные кеды шаркая шагали далеко домой. Снова Тася отстала от других и пропадала где-то, где тело её не должно было быть.

Красивые и страстные друг к другу кокетливые актёры бездарно играли, будто шутили о том, что должны были реалистично показать, разваливающиеся автомобили громко шагали и тележились рядом с повозками на дорогах, пердели и создавали общий смог и смрад, как если бы в мгновение ока картина волшебства и сине-розовой сказки, пестрящей знаниями и новыми мыслями и идеями свалилась и упала с дребезгом стекла, отразив кривое лицо в себе и превратившись в пустые серые каменки, полные пыли и краски.

Только трамваи оставались по-прежнему родными. Их рельсы вели всегда в одно и то же место по знакомому пути.

В красные нити

Исполинский белый лес при Вален-Вилле.

Дух этот бесконтрольно шастал и по глухим переулкам с бедными и больными, и по лесам, бесконечно разбросанным по землям неряшливо и небрежно, будто кухонный мальчишка, воруя крошки, раскидал по полу следы своего преступления.