Встрепенувшееся сторге

Как кровавый артист, он танцевал на разлагающихся здесь телах лесников, грибников и просто случайно заблудившихся людей. Он забирал их души как хранитель здешних мест и зарывал в корни деревьев, чтобы те благодатно молчали и наполнялись силой год за годом, храня её в себе для будущих веков. Растения следили за всем происходящим вокруг, но спали, и суета живых людей для них была иногда лишь как смутный сон. Дух ходил меж них порой, подобно королю-тигру, осматривающему свои владения, и шептал каждому цветочку тихо, ласково называя их Belladonna или Chamomilla.

Он ухаживал за каждым и кормил зверей, поддерживая баланс природы. Он окутывал лес в красные нити, чтобы, как паук, за всем следить и не вредить никому.

Разумеется, под «никому» не понимались люди. Те в глазах хранителя давно утеряли ценность своего существования именно в порочных людских оболочках, их грешные сердца могли очиститься только кровью или душевными страданиями, истязаниями, меняющими форму души. Те же самые люди, что когда-то построили этот уже давно заросший мхом каменный скрытый храм для Бога Жизни.

Если говорить же о самой Жизни, то чётких примет её лица никто никогда не видел и не знал, потому что этой деве, чтобы материализоваться в плоти, отделившись от всего, нужно покинуть всех живых существ. И дабы избежать гибели всего Жизнь находится в каждом существе и не избегает его, а духи хранят её и этот порядок.

Этот дух однажды появился «случайно». В обществе свирепых и бесконечно занятых людей, терявших и раскидывавших своё и чужое времена налево и направо, не чтили медлительных ценителей Жизни.

Никто из них не замечал еë, как она проходит мимо, томно опуская свои сияющие синие, точно небо, как я думаю, или зелëные либо красные, словно листва, или карие, как земля, глаза, отбрасывая на чью-то ступень подол алого тонкого и приятного мягкого платья. У них не было даже секунды и друг на друга, чтобы только прикоснуться, почувствовать, осознать человека и медленно спокойно выдохнуть тëплый спëртый воздух из наконец раскрытой груди. Они потеряли себя.

Зато простой мужчина, полный тридцатидвухлетнего кризиса и мыслей о Жизни, о том, как устроен мир, какое собственное его место в нëм и где его любовь, мог сидеть часами на скамье в каком-то парке и наблюдать за тем, что творится перед ним. Просто мечтать. Жизнь видела его, она находилась в нëм и придавала все те скрещенные ощущения и чувства.