Королева

Он попросил вначале её, а потом и обеих гувернанток о позволении поговорить с мальчиком наедине, и, дождавшись согласия, отвёл его за кусты крыжовника. Нирси, предчувствуя занятное, направилась за ними. Каков же был её ужас, когда на её глазах отец ударил сына по лицу с такой силой, что тот упал наземь, а затем, вытащив меч, разрезал ему левую ладонь – на траву потекла кровь. Мальчик плакал. Отец тогда сплюнул, вытер меч о его волосы и, убрав меч в ножны, зашагал прочь из парка. Испуганная Нирси бросилась к своему другу, но тот не стал ей ничего отвечать.

А когда она сказала, что расстраиваться нечего, и теперь ему перевяжут руку точно также как и ей, он невесело улыбнулся.

Взрослели они по-разному. Хэмпфри – быстро, и весь в отца. Он раздался в теле, лицо его обвисло, у него появились бульдожьи щёки и густые брови, он стал ходить вразвалку, часто задевая широченными плечами косяки и стены. Нирси – в течение нескольких долгих и мучительных лет, когда она то полнела, то совсем тощала, то вдруг вымахав за лето почти на ладонь, а то целый год только раздаваясь в бёдрах.

Но, в конце концов, она стала настолько красивой, насколько красивой могла быть принцесса её лет. Это не укрылось и от королевы – та, прознав о красоте своей будущей невестки, стала несколько раз в год заезжать к ним в гости чтобы «привить манеры». Манеры пришлось прививать с трудом – Нирси всё больше любила верховую езду и ничегонеделание, чем «важничанье и унылие», как она говорила наедине с собой или со своим верным другом.

С Хэмпфри же судьба сыграла злую шутку. Из-за своего образа жизни, а, больше, из-за своего внешнего вида, он был лишён общения с противоположным полом, но зато Нирси проводила с ним свою каждую свободную минуту, к тому же была прекрасна, как бывают прекрасны девочки в пятнадцать. Он стал ещё более задумчив, всё чаще в свободное время он читал незнакомые местным книги и нехотя заговаривал с людьми, если это только не была Нирси. Наконец, по одному ему видимым признакам он понял, что влюблён, о чём, с присущей ему честностью, не преминул сообщить предмету воздыханий.

Он был готов к любой реакции, но удивление, а затем страх на лице любимой дали ему понять, что даже в качестве возможного объекта любви он никогда не рассматривался, Он понял, что для Нирси это было то же самое, как если б в любви призналась её пони Медок. Тогда Хэмпфри довольно неловко перевёл всё в шутку и больше эту тему не затрагивал.