Серебряная уточка

Прочие девицы смотрят на девушку с завистью. Многие работали здесь долго, многие были искусницами, да только не получали таких почётных поручений. Были даже у иных мысли: а не разрезать ли всю работу Хильи ночью, когда та уйдёт спать? Да девушка и не уходила из мастерской: времени было мало. Приклонит голову на часок-другой прямо там, где трудилась, да продолжит.

На силу она успела в срок: несёт телогрейку шитую в светёлку господскую, а сама бледная, как первый снег. Устала.

Работа госпоже понравилось. Глаза её горели искренним восхищением, да цвета осенних листьев, дубовых да рябиновых, к лицу ей были.

Спала той ночью Айна сладко.

Через день другой, вновь зовёт к себе её госпожа. Так Айне пришлось познакомиться со второй дочерью Лоухи. Звалась она Илма. Говорили, что отец ей само солнце, что спустилось на землю в Виандей. Была девушка столь же благородна и красива, что и сестра.

–Вышей мне сороку[1],–говорит– тонким серебром по багряному полотну, курочка. Пусть узор будет мал, но искусен. Вышей белых коней, что так любы отцу моему солнцу, вышей спеющий лён на полях. Всё, что в работу пойдёт – у тебя будет. Да поспей до убывающей луны, чтобы в уборе я пред гостями успела покрасоваться. А чтобы не смотрели на твою работу злые глаза – дадут тебе собственную светёлку. Коли справишься – награжу тебя.

Айна поклонилась, да пообещала стараться.

Проводили её в новую светлицу. Комната мала, да опрятна, окно большое, а у окна стол и короба берестяные. В них же тонкие нити, точно из серебряных лунных лучиков сделаны, да мелкий жемчуг речной с крохотными дырочками в самой серёдке, да заморский цветной шёлк лазурный, какой она только раз на ярмарке -то и видела. Мягкий-мягкий. Одна радость таким вышивать!

День вышивает, другой, прервётся на часок, походит по комнатке, разомнёт уставшую поясницу, да вновь вышивает. В срок поспела, вышила сороку тонкой работы, убор достойный царевны.

Славная работа по сердцу пришлась дочери солнца. Наградила она искусницу Хилью, среди слуг прочих возвысила, наряд из дорогой ткани подарила. Ещё с большей завистью смотрят на неё, а она и не замечает вовсе: больно счастлива была мастерица. Даже прошлые горести свои позабыла: будто и впрямь не было больше Айны, была только Хилья.

С третьей дочерью Лоухи ей тоже суждено было повидаться той же осенью.