Серебряная уточка

Прошёл Вейно по деревне богатой, да дивится: будто бы ураган прошёл по селению. Где-то дыры в заборах, где-то сено на зиму заготовленное разбросано так, будто копались в нём какие лиходеи. У кого-то даже хлев для скотины стоит разрушенным: всей деревней спешно дыры заделывают.

–Что стряслось у вас, добрые люди? – спросил тогда Юноша, забыв уже, что хотел купить сала да сушёных яблок.

–Нет в том секрету: осерчали духи лесные отчего-то. Лося Хииси послали они во дворы наши безобразничать, чудом никого он не затоптал, только заборы да крыши кое-кому попортил.

Другая беда, что третий день уже лось лишь сумерки начинаются выходит из леса хулиганить. Пойдёт так дело дальше – совсем трудно будет зиму-то пережить.

Услышал то Вейно, да задумался. Думала и Айна, видели боги было над чем голову поломать. Вернулся он на двор к бабылю, да сговорились они, что о коне да санях тот позаботится до его возвращения, пока пойдёт Вейно на охоту свою. Мужик был не молод, да выгоду свою приметил. Платил юноша вперёд да серебром, а, видят боги, ещё и сгинет в лесу-то, как многие до него.

Тогда и конь славный, и сани бобылю в наследство достанутся: не к чему они мертвецу-то.

Собирается Вейно в дорогу. Одежду готовит охотничью, сапоги смесью жира и воска пропитывает от влаги да сырости, чистит лыжи свои, тетёвку на лук натягивает, да стрелы аккуратно складывает.

Остался один он на сенцах при коне да Айне невидимой, тогда и сказал.

–Вот что, друг мой невидимый, скажу тебе: знал лось волшебный, что иду я за ним.

Зачем иначе-то ему было к людям соваться. Не волк это голодный, чтобы на запах еды да тепла в деревню по морозу идти. Предупредила как-то госпожа Лоухи духов лесных, его стерегущих. Подумай, спутник мой любезный, идти ли тебе и дальше со мной. Ельник этот ещё боги сажали, какие опасности могут ждать там живого человека или даже душу его бестелесную – лишь Юмала да Укко ведает.

Ох, и испугалась же Айна словам юноши! Как хотелось отговорить его от опасного путешествия, как хотелось в ноги броситься ему, да молить не губить жизнь свою ради прихоти лапландской колдуньи да бессердечной её дочери! Да ничего поделать не могла девица, даже плакать теперь не умели её глаза: копились печали, страхи бессилия в них, не находя в слезах облегчения.

Ко всякой боли она уж привыкла. И к невозможности дышать воздухом свежим, и к невидимым колючкам в пальцах её тонких, и к камням острым в ступнях её, но с этим сжиться никак пленница чар коварных не могла.