Улица Венеалме

– Аяна, ты изумляешь меня. Ты сейчас смутила меня, знаешь? Я же говорил тебе... Погоди. Погоди-ка! – возмущенно поднял он бровь. – Не значит ли это, что... Ты столько всего наговорила о моём голосе и запахе, а как же моя бессмертная душа? Ты увлечена во мне лишь телом, так, выходит? Я же помню, как ты жадно обнюхивала меня, когда снимала мерки для куртки, и как съедала глазами, когда я примерял её у зеркала... А попытки хитростью заставить меня снять рубашку... Ох, небеса... Я и подумать не мог... Так ты просто используешь меня, как грелку в своей постели? А когда я стану совсем старым, немощным и слабым.

..

– Я дразнил тебя, – сказал он, выпутываясь из её волос. – Я сказал тебе всё то же, что и ты мне, только немного иначе. Мы осознаём себя через наши чувства, и точкой отсчёта бытия всегда является наше сознание, которое неразрывно связано с плотью. Если ты представишь, как, стоя у окна, отделяешь конечности и выбрасываешь их одну за другой, как я тогда выбросил тот стул, а потом скинешь вниз голову, то где останется Аяна? Будет ли она в комнате? Или она переместится куда-то ещё?

Аяна задумалась.

Она грызла губу, и Конда нахмурился и прижал её большим пальцем.

– Стамэ. Оставь и мне.

– У меня нет ответа на этот вопрос.

– Я не могу слиться с тобой душой. Но у меня есть сильное и выносливое тело, которое тебе, к счастью, так нравится, и мы можем дарить друг другу радость объятий и прикосновений. Неужели ты бы оставила меня, если бы я, к примеру... ну, заболел?

– Нет, – честно ответила Аяна.

– Никогда. Я бы не оставила тебя, даже если бы ты был и вправду безумен или даже желал бы причинить мне боль в приступе безумия. Я могла бы оставить тебя, если бы твой брак с Айлери был заключён по любви, и ты действительно бы не хотел больше быть моим. Тогда я бы ушла. Я так и хотела сделать. Это унизительно – навязываться человеку, который не хочет видеть тебя рядом. Который стремиться быть с кем-то другим душой... и телом. Нет ничего унизительнее. Верделл как-то сказал, что нет ничего унизительнее, чем поцелуй из жалости, но тут я с ним не согласна.

– Это по какому же поводу Верделл такое сказал? – нахмурился Конда.

Аяна замерла, проклиная свой длинный, неуёмный язык, бежавший впереди её мыслей и рассудка.

– Так, так, сокровище моё, – сказал Конда, приподнимая её за плечи. – Чего я ещё не знаю о вас с Верделлом?

Аяна сокрушённо вздохнула.

– Мы пили мёд тогда. Мы сидели в комнате после свадьбы и пили мёд, и разговаривали. Но это был не Верделл.