Улица Венеалме

Она встала и вышла на кухню, где Черилл сидел с Киматом, и тискала сына, пока Садор из лавки не высунулся в приоткрытую дверь.

– Там за тобой экипаж.

Аяна вышла через лавку, покусывая губу. Садор протянул ей половину большого пирога с сушёным виноградом. Колокольчик звякнул, провожая её в ясное утро.

Кестан, привязанный сзади экипажа, натянутый, упругий, словно смычок кемандже Конды, в который тот просунул пальцы, переминался в нетерпении. Аяна нырнула внутрь, к Конде, и протянула ему пирог.

– Спасибо, – сказал он.

Она ехала, прислонившись к его плечу и вяло уплетая пирог, пока не заметила, что он выкидывает за занавеску сушёный виноград, который попадался в сдобе.

– Ты что творишь? – возмущённо выпрямилась Аяна. – Ты выкидываешь самую вкусную часть!

– Не люблю изюм, – поморщился Конда. – Он приторный.

– Так отдай мне! В моей части как раз мало попадается! То, что ты делаешь, едва ли не страшней подушки между нами!

– Давай ладонь.

– Нет. В рот клади.

Она заметила, как слегка затуманился его взгляд, и выжидающе взглянула на Конду, поднимая бровь.

– Ты вынуждаешь меня, – сказал он, откладывая остаток пирога и впиваясь в её губы.

– Я ожидала изюм, – сказала Аяна. – Но это гораздо лучше. Гораздо. Конда, я рожу тебе столько детей, сколько ты пожелаешь, только не клади больше эту подушку между нами. Все женятся, и у них рождаются дети. Приятную часть ты уже видел, сегодня познакомился с обратной стороной. У всего она есть, ты же знаешь.

– Ещё раз убедился в этом сегодня.

– Да. Конда, а как ты... познакомился с... ну, скажем, с приятной частью? – решительно спросила Аяна, поворачиваясь к нему, заглядывая в глаза и чувствуя, словно стоит, пытаясь сохранить равновесие, на одной ноге на мокрых после дождя перилах его балкона над перевернувшейся звёздной бездной. – Ты... никогда не упоминал ничего об этом.

Конда уставился на неё, потом прищурился.

– Любовь моя, я что, сейчас увидел ревность на твоём лице? Ты, верно, шутишь.

Аяна зажмурилась, уткнулась лбом в его плечо и обхватила его руку.

– Ты не представляешь, как мне неловко говорить об этом.

– Зачем ты тогда говоришь?

– Чтобы унять ревность и любопытство.

– Я чист перед тобой. Я достался тебе неосквернённым, прямо как гребень Верделла, если ты об этом.

Теперь и Аяна уставилась на него, с изумлением вглядываясь в его смеющиеся глаза, в которых плескалась тьма пополам с весельем.

– Что тебя так изумило?

– Но... Ты ведь...