Улица Венеалме

ты будешь Атар Гелиэр. Жена Атар Мирата. Красиво звучит. Очень благородно. А почему Эрке не считается высоким родом?

– Там была какая-то история... Прадед натворил каких-то дел. Я не знаю. Могу узнать у отца. Он об этом не любит говорить.

– Не надо. Неважно.

Аяна катала на языке имя мамы. Олем Лали. Это звучало ласково. Как круглая галька, обкатанная морем или рекой, влажная, сияющая на солнце, которую ты подобрал летним тёплым днём, гуляя с другом, и держишь в пальцах, рассматривая. Это имя было как песня, как колыбельная.

Как лучи солнца на полном, нежном плече Нэни по утрам, которые гладили её кожу, просунув длинные светлые пальцы сквозь рейки ставней.

Она вздохнула и в который раз проговорила про себя другое имя, клацающее, отскакивающее, как кинутые Киматом на мощёный двор плоские камешки. укоризненно грозившее ей пальцем. Пай Аяна. Ай-яй-яй, говорило ей оно. Как тебе не стыдно? Какая же ты Пай? Притворщица.

Она не принадлежала роду Пай, но она принадлежала Конде, а он – ей, что бы это здесь ни значило.

Они пили из одного стакана на свадьбе, пусть и чужой, и сказали друг другу слова союза, скрепив их её кровью, а тут это значило как раз гораздо больше, чем дома, в долине. Он грозил ей пальцем, но не укоряя, а дразня, и часто задумчиво постукивал соседним пальцем по столам, наличникам дверей, листам бумаги, своей переносице, неизменно смущая, будто она подглядывала за каким-то его внутренним ритмом, случайно открывшимся ей, хотя обычно её не смущало даже то, как он ел, сидя на её кровати и не обращая внимания на то, что штаны валяются где-то в другом конце комнаты.

Аяна застонала и рухнула на кровать.

– Невыносимо! – Она чуть не кричала. – За что мне это!

Она съёжилась на кровати, подтянув колени к животу. К чёрту дом Пай, к чёрту этого клятого Ормана. Ей был нужен только Конда, но он был в море, а Кимат и Аяна остались тут, на берегу, и Иллира со дня на день должна была родить, а ещё не было новостей о Верделле, и Гелиэр выходила замуж...

Она старательно, усердно рыдала в подушку, пытаясь выплакать всё скопившееся на душе, но облегчения всё не было, и она ощущала лишь слабый запах волос Гелиэр на наволочке и зияющую пустоту за спиной.

– Это последний, – прошептала Гелиэр, протягивая стакан каприфоли. – Больше нет. Не знаю, что бы будем делать завтра...

– Ты будешь переходить в род Атар, а я буду оплакивать, – всхлипнула Аяна.

Каприфоль пахла разбитыми надеждами Ишке и всех котов, вместе взятых.

– Меня?

– Всё. Я буду оплакивать всё.