Царевна яблоневого чертога (Невеста скомороха)

Самостоятельно, до самой зрелости Радеха, единственного легитимного наследника.

— Что скажешь, муж мой? Должен ли быть исполнен великий обряд? Твое слово — закон, и все мы трепещем и ждем твоего повеления.

Зала в очередной раз затихла, и снова только спицы клацали в темноте одного из углов. Агата бросила взгляд в направлении звука: нежданная союзница — старуха-бормотунья, чего она хочет? И зачем сегодня выступала? Царицу тревожило то, что она не понимала мотивов старухи. Но она загнала тревогу поглубже внутрь, а вскоре и вовсе забыла о ней.

— Пусть будет так, — молвил царь Еремей.

Агата сдержала триумфальную улыбку:

— Решено, — кивнула она и подала знак Шарке, чтобы та увела царевну.

Агата надеялась увидеть, как Веснянка будет рыдать, биться в истерике, умолять, возможно, даже нападать, но та все так же молчала и шла, влекомая Шаркой, держа спину неправдоподобно прямо.

«Ничтожество», — презрительно подумала царица ей вслед. Может и была когда-то какая-то сила в этой девице, но вся вышла.

Все, что осталось — тупое упрямство и выносливость. Но и этого со временем не останется.

— Что с конюхом? — спросил начальник королевской стражи, когда все начали расходиться.

Агата посмотрела на Иту, который все еще стоял в зале. Она не чувствовала к нему ничего, кроме отвращения. Он думал, ему перепадет что-то с царского стола. Он думал, ему сойдет с рук то, что он делал с Горяной. Возможно, он даже надеялся, что его примут в семью.

Его, грязного конюха.

— Казнить.

Главный стражник ухмыльнулся и схватился за меч с намерением привести приговор в исполнение немедленно.

— Но тихо, — добавила царица, и стражник нехотя опустил руку.

***

Они грустно смотрели друг на друга, трясясь вповалку в старом дорожном сундуке. Лицом к лицу, глаза в глаза — мертвые маски-лица, застывшие раз и навсегда. Сколько лет длилось их мучение? И сколько еще продлится?

Поначалу случившееся казалось злой шуткой. Не веселой, не смешной, но обратимой.

Но годы шли — и каждый равнялся веку — и ничего не менялось. Проклятие не спадало, не ослабевало даже, и у кукол бывших когда-то людьми не осталось и тени надежды. Никто их не слышал, они и сами не слышали себя, никто не знал их тайны, а если и знал, то не подавал виду. И лишь в редких драгоценных снах они становились самими собой. Но что толку от снов? Даже волшебных, из которых, кажется, всего один шаг до спасения.