Сказ про Марью - Челночницу

Путаясь в подоле, скорее стрелы вылетела на улицу и бёгла, покуда не выдохлась. Едва кума ее настигла.

- Что пригорюнились, красавицы? – к ним с участливым видом наклонилась женщина молода и волосом рыжа, но така размалевана, точно кринки в лавке у горшечника.

Марьюшка рот раззявила, глаз выпучила, глядючи на одежи басурманские, зело бестыжие на ней. Не прятали те одежи газовые ни одного срамного места на теле, а только интерес разжигали в поглядах мужиков и парней мимо проходящих. Много всякого повидала Марья в поездки свои челночные, но такое видела впервые.

А кума ничего, подбоченилась, хоча сперва тож пасть-то раззявила, да с губ сронила пирог с яйцом у лотошника купленный на радость гулубям-птицам.

- Ищем мы, добрая женщина,- начала речь кума на языке басурманском, коей самую малость понимала и Марьюшка,- неведому вещь. Крестник мой заказал в подарок. Рейсфедер называется. Вам не встречалося где похожее?

Девица улыбнулась густо крашеными губами и закивала:

- Приводите сыночка ко мне.

Сделаю ему рейсфедер,- облизнула она губы алые и добавила, голос понизив до шепота:- Обещаю, он доволен останется.

Марья-то закивала, конечно. Она и думала взять в наступну поездку Осмомыслушку. И чего не показать его доброй женщине, хоть и с виду чудной. Чай не испугается телес девичьих под газовой тканиной. Он парень в возрасте, хоть и не видный, но с девками давно пора хороводиться. Да не замечала Марьюшка за ним прыти молодецкой. На Путяту девки жаловались - больно руки распускает.

И Доброжирушка от брата не отставал. А меньшенький, за коего сердце-то больше всего болело, все глаз сушил над книгами, коих куповал, почтитай, кожный ярмарок.

- А может вы с нами скатаетесь?- кума не отставала, напирая.- Уж больно просил сынок у мамани рейсфедер. Так ему нужон, что дело встало у него и стоит. Кума, скажи?

- Не движется дело,- подтвердила Марьюшка слова кумы своей, вспомнив сетования Осмомысла.

- Понимаю, что стоит,- закивала молодица.

- Я бы с радостью. Но запрет у нас на выезд в страны заморские. И когда снимут тот запрет – не ведомо.

Поохали бабы, побранили законы не людские и вернулись в гавань, где ужо их добро, сгруженное в трюмы больших челнов, стерегли нанятые молодцы. Разошлись по своим клетям, да спать завалились. В морской дороге это первейшее дело. Спишь себе, а время проходит, минуты летят, точно птицы перелетные. Только тут были, и уже след простыл.