Серебряные нити

А то худо было бы.

Раздумывая, он не заметил, что птиц перестал клевать и смотрит на него, склонив голову. Нехорошо так смотрит.

Мих думал о своем.

– И карга эта мерзкая, чтоб ее навьи взяли. Долго она еще будет меня…

– Сколько надо, столько и буду, – раздалось над ухом, и Мих в ужасе подскочил. Внезапно никакой жары вокруг не оказалось. Его бросило в пот, но уже холодный. Кажется, он сейчас проболтал не только свое заветное желание, но и жизнь.

Бабка закалывала мокрые волосы костяными иглами и смотрела. Белесые глаза ничего не выражали, но уже одно молчание было худшим злом.

Упасть на колени, что ли? Но нет, раз уж все равно погибать, то хоть с гордостью.

“Вежливость, сынок, – нежным ручьем зазвучал голос матери. – Вежливость во всем. Наперед смотри, головой думай”.

И снова воспоминание запоздало. Мих глубоко вздохнул, как перед прыжком в прорубь, и склонился в поясном поклоне. Ничего, спина не переломится.

– Прости, до… кхм. Госпожа. За мою непочтительность. Но у меня очень срочное дело, разве стал бы я тебя иначе беспокоить? – “добрую” он благоразумно проглотил. Еще примет за издевательство.

Когда Мих наконец осмелился поднять голову, старуха все еще молчала.

– Ладно, – произнесла она, тяжело роняя слова. – Сгодишься. Сперва забери девочку из бани и отнеси в дом. Потом поговорим, так и быть.

Из бани?! Перед глазами немедленно предстало видение: распаренная, истомленная от жара девица, лежащая на лавке.

Мих побагровел, едва не задымился.

– Не мечтай, аспид, – усмешка у бабки была на редкость паскудной. – Ишь, загорелся.

– Да я… – стыд какой! И не объяснишь, что представлял-то он совсем другую девицу. Никогда раньше он не смел оскорбить ее нечестивостью даже в мыслях, а тут!.. Все зло от колдунов!

– Ты, ты, – передразнила старуха. – Бери Мору и поторапливайся. А ты, красавчик, иди-ка сюда.

Она склонилась над птицем, но тот раскрыл клюв и злобно зашипел. Мих даже восхитился – надо же, заколдованный, а совсем не боится. Или из ума выжил в птичьем теле?

Девчонка лежала в предбаннике, уже одетая и укутанная в вышитое покрывало, только нос торчал. Снова без памяти. После бани должна быть разрумянившаяся, но нет, в лице ни кровинки, губы страдальчески приоткрылись. Стоило бережно подхватить ее, голова теплой тяжестью легла на плечо.