Обсидиановые звёзды

В итоге оставались лишь такие, как он. Чувств не было, эмоции не тревожили. Был единый Первый бог и его воля и ничего более. Так легче. Должно было бы, по крайней мере.

Лаель усмехнулся. К демонам все! Не легче. Может кому-то, но не ему. Все это до Бездны терзает и тревожит. Совесть, жалость и страдания причиняют досадные неудобства до сих пор. Угораздило же его.

А в ордене не знали, что слуга веры высшего ранга до сих пор не распрощался с эмоциями. Правая рука великого жреца по-прежнему отводил глаза, когда загорался очередной костер.

Благо капюшон скрывал побледневшее лицо, а балахон сжатые кулаки. И от этого Лаель злился на себя, на свое вечно подставляющее тело и ноющую душу, от которой никак не получалось избавиться.

Лаель мог не присутствовать на сожжении. Но дал слово и должен был лично убедиться, что сдержал его. Слишком много разных помех. Женщина могла испугаться, потерять подаренное им спасение от ужасов костра. Почему-то так важно было выполнить обещание, данное девчонке.

Лаель закрыл глаза и сделал два глубоких вдоха. Совсем беда с самоконтролем последнее время. Еще заметит кто, что правая рука жреца не так безмятежен, как положено. И виной всему импульсивная и такая наивная еще принцесса Эйбис. Источник пьянящей силы, такой освежающий и желанный. Его долгожданное спасение. Лаель не поверил собственному чутью, когда оказался рядом.

Рядом с ней он снова почувствовал, как стучит человеческое сердце. Бьется о грудную клетку и напоминает, что хозяин этого тела все еще жив.

Что делать с чувством жалости? Лаель бесился, что не может совладать с человеческими эмоциями. А должен. Нельзя отвлекаться, забывать о цели. Лучше бы демонов видел, как остальные и слышал голос бога. Но это не для него. Лаель усмехнулся. Его демоны всегда рядом, ежедневно и днем, и ночью. Иногда казалось, что совесть и жалость — его проклятие за нерадивую службу, за предательство догм веры, за единственный поступок из жалости, за который он теперь расплачивается собственной Бездной.

Так думал Лаель в моменты слабости, возле очередного костра.

Но смирял свои эмоции, находил точку спокойствия, вспоминал, кто он. Никто и никогда не заподозрит, он не позволит. Недаром в совершенстве овладел искусством притворства.

Сердце гулко забилось, по телу прошла дрожь, и в душе поднялось смутное беспокойство. Ветер принес тихий, но полный отчаяния зов. Собственное имя, произнесенное с мукой, заставило мужчину встрепенуться.