Исцелённая любовью, или Сказание о королеве Лайле и бедном рыцаре

— Если ты не хочешь слышать меня, значит, ты просто упрямая дурочка!

Она наклоняется ко мне, кладёт руки на плечи, прикасается губами ко лбу. Так, как бы сделала мама, но мне не довелось узнать материнской любви и заботы. У нас с сестрой были няни, но так давно, что уже и не вспомнишь их лиц. Королева Магда, разумеется, в лоб меня ни разу не целовала. Отец иногда трепал по волосам, но я уже и не помню — неправда, прекрасно помню — когда это случилось в последний раз.

Так сложилось, что ко мне уже вечность никто не прикасается.

Кресло на колёсах держит других людей на расстоянии, а в житейских нуждах помогает голем. Так что Эви, нависая надо мной, нарушает невидимые, но в силу привычки ставшие незыблемыми границы. Её близость ощущается как что-то неправильное и даже опасное.

Я вырываюсь из её рук. Кресло отъезжает вбок и назад, рукоять ударяется о стену.

Всё, о чём мы говорили, забыто. Я смотрю на Эви, будто никогда прежде её не видела. Невысокая, стройная, с пышными рыжими волосами, заплетёнными в толстую, украшенную разноцветными лентами косу.

У неё красивое лицо, живые глаза... глаз. И веснушки, с которыми, как я знаю, она упорно борется, хотя они её совершенно не портят. Эви идёт зелёный цвет. Любимое домашнее платье стало ей немного тесно в груди.

Думать о том, что раз Эви выросла, то и я тоже, странно. Мне всё кажется, что я стою на месте, а жизнь проносится мимо, но это, наверное, не совсем так.

Надо будет приказать, чтобы Кэсси принёс зеркало. В моих покоях нет зеркал, но сейчас я бы хотела взглянуть на себя, на своё, наверное, тоже повзрослевшее отражение.

— Ты опять меня не услышала, — говорит Эви строго. — Сколько раз мне повторить, чтобы ты поверила, что не нужно винить себя за то старое детское дело? Я не виню тебя! Ты слышишь меня?

— Не надо. Я слышу тебя, но факты твои слова не меняют. Я знаю, кто виноват.

Эви злится. Её движения резки, а стук каблуков — как удары плетью. Она усаживается в любимое кресло и требует у Кэсси ещё одну чашку горячего морса.

Смотрит она то в окно, то на меня — задумчиво, оценивающе, как-то холодно.

Мне не нравится её пристальный взгляд. Под ним чувствуешь себя воробьём, попавшимся в зубы хищнице.

— Если ты будешь продолжать ныть и прятаться от настоящей жизни по тёмным пыльным углам, — её палец обвиняюще указывает на забытый на рабочем столе фолиант, — то потопишь себя и меня. Я старше, и сделать это тебе не позволю. Нравится это тебе или нет. Уж прости меня, Лайла.