Не горюй о сердце — я скую другое

Тот схватил правую руку и отчаянно глядел на возвышающегося над ним царя нечисти. — А ты? Предал свой народ, жег его, убивал, притаскивал к ногам китежских князей и священников, ползал перед ними на коленях! Глупый щенок, ты думаешь, это спасет тебя от требы Чернобога?

Василия выгнуло, голова дернулась, будто ему заехали сапогом по подбородку. Он пытался выплюнуть какое-то проклятие, но прикусил язык, заплевался кровью. Марья смотрела на его мучения почти брезгливо, не жалея, а понимая: Кощей отплачивает за свой страшный плен, хочет переложить свою боль на кого-то другого.

Заблудившийся Черниговский князь всего лишь попался ему на дороге. Он… возвращал долг.

Заголосили вдруг колокола. Это было не торжественное пение, похожее на хор благословленных святых, а тревожный, дикий крик. Марья вздрогнула — это окончательно вырвало ее из полусна. Кощей тоже отвернулся, оставив Василия тихо задыхаться на полу. Любава привалилась к стене, тяжело хрипя.

— Ты привел сюда Орду! — ахнул Иван, оглядываясь по сторонам.

Марья ликующе оскалилась, вспоминая разговоры за свадебным пиром, пугающие слухи — все-таки Лихолесье купило казанского хана, жадного человека. Княжич вжался в угол, в каменный мешок, загнанно глядел: — Ну, убей меня, ты же этого хочешь? Город не тронь, я любой выкуп дам! Они правы были… — признал вдруг Иван. — Нелюдь, чернокнижник! У тебя сердца нет!

На мгновение показалось, что на лице Кощея отразилось сожаление. Тут же стершееся.

— Никуда ты не спрячешься, не сбежишь, — усмехнулся Кощей.

— Лучше смотри, как княжество твое горит. Как его разоряют жестокие люди, которым только и нужно, что деньги да власть. Но у вас не осталось героев, что против них выйдут, все они в Лихолесье полегли, где мои темные силы сражаются.

— Они не пройдут к Китеж-граду, Белобог охранит нас, озеро не пропустит поганых язычников из Орды… — словно молясь, прошептал Иван. — Ты запугать меня хочешь!

— А не будет Китежа, — тихо проронил Кощей.

Взмахнул рукой — будто разорвал что-то. Их закружило в вихре, и Марья открыла глаза уже на стене, окружавшей кремль и отделявшей его от посада. Грань ее клетки, за которую Марья не заступала многие дни. Иван с Василием, ужасаясь, оглядывались, а Любава крепко-крепко впилась в руку Марьи, до боли — и тут же отпрянула, бормоча извинения. Дружинники уже лежали мертвыми, с безумно выпученными глазами, глядящими в небо. Занимался рассвет.