Куда летит сердце. Перо сокола

Да возьмём для это самый лучший пергамент, а писец обученный всё оформит любо-дорого... — растёкся словесным кружевом Лабуня.

— Лучше пусть это будет «любо», чем «дорого», не нужны нам лишние расходы, — пробормотал казначей.

— Так, так, так, — медленно ответили с подоконника, словно не знали, кого поддерживают.

— Вот и разобрались... — Иверей радостно потянулся на троне и даже ладонями по резным подлокотникам прихлопнул. — А что за личная просьба была?

Митеня скоренько подскочил к царю и протянул ему с поклоном свиток.

Повеселевший Иверей принялся читать, по обыкновению бормоча вслух:

— Ну, что пишут... И вам здравствовать, братец... Ага, о Жар-птице ни полслова, хотя уже вторая весна со свадебки минула... Царица привет сердечный шлёт... И Велесавушку не забыла, о здоровье её осведомилась... Так, это мы уже обсудили... — от написанной просьбы Иверей слегка поёжился. — Так, заверения в расположении и ... Вот: «Прошу смиренно, погляди, брат мой царственный, в волшебной книге. Может, описан в ней способ заветный, чтобы царица плод смогла понести, уж который раз сбрасывает.

Мы и не знаем, что делать, к кому обращаться, жена моя слёзы беспрестанно льёт...»

Голос правителя никакого царства с каждым словом звучал всё тише и тише. В зале из углов полезла тьма: это солнце окончательно спряталось за Вороний утёс, уступая дорогу глубоким сумеркам. Митеня шустро пробежался, закрывая разноцветные окна. В светцах[3] медленно наливались ярким светом перья Жар-птицы, уверенно разгоняя наступающую темень.

— Будто есть, где смотреть... — на редкость скрипучим голосом прошелестел из своего угла Хотеня. — От той книги лишь обложка неизменной осталась. Переплёт истреплен, страницы замызганы и выпадают, чернила выгорели, что и не разглядишь ничего.

Ему никто не ответил, даже на подоконнике безмолвствовали. Многое обсуждалось в этих стенах: и плохое, и хорошее. Иногда дело до криков доходило, один раз Хоробрит и Чемез даже подраться ухитрились, но вот о волшебных книгах речей давно не вели.

Больно тяжко всем становилось при простом упоминании об этом, и не потому, что истинных книжников не осталось, и слава Никакого царства, как основного поставщика этих диковинок померкла; а потому, что последний чудодел волшебных книг был их учителем. И им больно и горько было видеть, как от неизбывного горя угасает разум их наставника, как разрушаются из-за этого его чудесные изделия. Велик был его дар, почти также велик, как сам Ворон, последний из рода Вороновичей.