Меж молотом и наковальней

Жуя круассаны и наскоро запивая их кофе, я живенько оделась. Затасканный свитер привычно пах полынью и немного лавандой, поношенные джинсы обтянули бедра, серые парусиновые туфли дали отдых привыкшим к каблукам ногам, а гладко зачесанные назад волосы затянула тонкая резинка.

Наряжаться незачем, дом был единственным местом, где я могла себя почувствовать свободно, стать самой собой, а не гламурной красавицей, одетой с иголочки. А чувство свободы мне сейчас было необходимо.

В кабинете царил полумрак. Я закрыла дверь на ключ, чтобы не мешали, и некоторое время стояла у окна, любуясь умытым дождем березовым лесом, над которым медленно всходил огненный шар солнца.

Все же я соскучилась по виду из своего окна, особенно по возвышающемуся над лесом столетнему дубу. Когда погода станет лучше, надо будет навестить старого друга. Вековые деревья мудрые, не то, что люди.

Отвернувшись, я подошла к столу и зацепила голенью забытое зеркало. Зеркало покачнулось, чудом не упав. Выругавшись, я помянула Пу недобрым словом – нельзя так обходиться с наследством прапрабабки Алиции, тем более – перед ее изображением.

На картине Алиция была не уродливой старухой (портрет старухи мы повесили в комнате Призрака, там ему и место), а настоящей и так похожей на меня. Те же черты лица, та же фигура, только вот длинное белое платье с воланчиками, бантиками и кружевками я надела бы вряд ли.

И такого шикарного, черного зверюгу, что сидел в ногах у прапрабабки, мне, увы, нигде не достать. Вроде, пес как пес, хоть и крупный, но взгляд притягивает, не оторваться.

Сам пес гибкий, мускулистый, с иссиня-черной, переливающейся в свете свечей шерстью. И глаза его, так тщательно нарисованные художником, кажутся живыми и почти человеческими.

Зимними вечерами я любила сидеть у камина и смотреть в эти глаза, придумывая новое заклинание. Почему-то это помогало сосредоточиться и быстрее войти в астрал, забыв о внешнем мире, почему-то взгляд этот был для меня более привлекательным, чем взгляд любого мужчины.

Наверное, я все же ненормальная и с ума сошла от одиночества. Или же просто... кто его там знает?

Со вздохом я отвернулась от портрета, подняла с пола зеркало, протерла его бархатной тряпочкой и повесила на место – над камином.

Пу его там не любила, ворчала, что высоко и фиг дотянешься, но меня последнее и устраивало: Пу дай что в лапы, так сразу разобьет или сломает. А зеркало было той вещью, которую не больно-то хотелось увидеть разбитой.