Страж ее сердца

Так что Надзор никуда не денется. А Марго и Робин дождутся свежую выпечку.

Приняв решение, Мариус заторопился к углу площади, где собирались извозчики. Проходя мимо узкого переулка, откуда повеяло сыростью и помоями, внезапно прочел на табличке: «Горчичный проулок». И остановился.

Что там вопила та дрянь двуликая?

Горчичный проулок, три. Пастырь не простит. Он человек.

Разве может быть у двуликой брат человеком?

Мариус хмыкнул, и уже было двинулся дальше. А перед глазами совершенно некстати всплыло перекошенное бледное лицо той девки, которой к вечеру отрубят руки.

Она не лгала. Так нельзя лгать. И даже не за себя просила, не умоляла оставить ей ее тощие грязные руки.

Как его там зовут, того брата? Тиб… Тиберий? Нет, Тиберик.

Он вздохнул и свернул-таки в проулок.

Дома здесь напоминали узкие полки в архивах Надзора. Некрашеные, старые, кое-где подгнившие. Окна завешены пыльными тряпками. Мариус много раз хаживал мимо этого проулка, но никогда не обращал внимания, что почти в центре города такая вот червоточина.

Поискал взглядом цифру «три» на облупившейся и утратившей цвет двери. Крошечное оконце с – о, чудо! – старательно вымытым стеклом и веселенькой синей занавеской.

Ну что ж, поглядим.

Мариус решительно постучался. С той стороны была ожидаемая тишина.

Он даже улыбнулся. Зачем врала? Плела какую-то чушь про брата, запертого в доме? Надеялась выторговать помилование?

- Кто там? – раздалось едва слышное.

Улыбка так и застыла на губах. Все же правда…

- Это ты Тиберик? – громко спросил Мариус.

- Я, - донеслось из-за двери, - а вы… кто?

- Откроешь мне?

- Нет. – Голосок был тоненький, ломкий, - Алечка меня вечером заперла и ушла. И до сих пор не вернулась.

«И вряд ли уже вернется».

Никто не будет с ней возиться, отрубив руки. Тут либо родня должна лекаря привести, либо сам вор найти в себе силы перевязать раны. Двуликая же, скорее всего, быстро умрет от боли и кровопотери.

- Кто это, Алечка? – все же спросил Мариус.

- Сестричка.

- Открой, - выдохнул устало, - она вряд ли вернется.

- Я же сказал, не могу. Дверь заперта, - и всхлипнул.

- Тогда отойди подальше, - этот детский всхлип отчего-то резанул по нервам.

Мариус выждал, а потом высадил хлипкую дверь ударом ноги. И застыл на пороге.

Нет, он, конечно, много повидал за тридцать лет своей жизни. Но, пожалуй, впервые столкнулся с такой чистой и опрятной нищетой.

Комнатка была крошечной. Мебель отсутствовала.