Страж ее сердца

В углу лежал соломенный тюфяк, образцово-аккуратно застеленный старым одеялом. В другом углу стопочкой стояли несколько тарелок и одна большая кружка. А на узком подоконнике, крагхов хвост, красовалась маленькая вазочка с белой розой.

И посреди этого нищенского великолепия стоял мальчик лет пяти, одетый тепло и аккуратно, в потрепанных, но целых башмачках, в чистой рубашке и курточке. Одежда мальчика выглядела куда лучше, чем лохмотья той двуликой.

Но самым главным было то, что малыша не коснулось проклятье двуликости.

Тиберик поднял на Мариуса глубые, огромные, как плошки, глаза, и спросил:

- Дядя, а вы кто? Алечкин друг?

Мариуса передернуло. И, глядя в чистые детские глаза, он не смог соврать – а видел самого себя, маленького, беззащитного, как сидел, съежившись, под столом, и смотрел, как одна за другой на пол плюхаются тяжелые темно-вишневые капли.

- Н-нет, не друг. Но… а где твои мама и папа?

Малыш пожал плечами.

- У Небесного Пастыря.

- А почему они ушли?

- Я не знаю. Не видел.

- Так вы здесь вдвоем жили?

- Да-а, - малыш задумчиво посмотрел на выбитую дверь, затем снова на Мариуса, - Алечка вернется, рассердится. Хозяйка будет ругаться. Вредная. А Алечка говорит, что у нас слишком мало денег.

- Идем со мной, - слова вылетели быстрее, чем приор Роутона успел их как следует обдумать.

А перед глазами – одна за другой падают на пол крупные густые капли. Падают и разбиваются с противным шлепающим звуком. И где-то там мама и папа, и почему-то жуткая тишина вокруг.

- Я не пойду без Алечки, - замотал головой Тиберик, - она не разрешает.

- Идем, - повторил Мариус, уже вполне осознанно, - я отведу тебя к себе. У меня большой дом, куда лучший, чем этот.

- А как же…

- Идем. Хочешь вот, рогалик?

Нырнув рукой в пакет, Мариус достал присыпанное сахарной пудрой чудо и протянул малышу. Трудно побороть такой соблазн, когда громко урчит в животе.

- Половинку, - серьезно сказал малыш, - а половинку Алечке.

- Ты всегда с сестрой делишься? А она с тобой?

- Она не делится, - грустно сказал Тиберик, - она просто свое мне отдает. Даже когда очень голодная.

- Идем, - Мариус решительно взял малыша за руку.

Оттого, какими слабыми и худенькими были пальчики, ощутил почему-то укол совести.

Значит, они жили здесь, маленький человечек и двуликая, которая жертвовала всем ради него. Почему? Вот вопрос.