Стережеи. Тропами Кривды и Правды

Гордо приосанившись и только ощутив холод промёрзших монет на ладони, она одёрнула сжатый кулак, словно у неё их кто-то собирался отобрать, и хитро и задумчиво покрутилась на месте, словно никак не решаясь, куда ей пойти.

— Ступай-ка ты в светёлку. А я по базару пройдусь. Может, успею ещё, зипунов куплю.

Тишина колыхнулась.

Качнувшись вдаль, она прытко приплясывала, провожаемая десятками восторженных юношеских глаз. Девки упрямо отворачивали носы от стережеи, поправляя тёмные косы. И только Драган хотел осадить, чтоб одна по городу не бродила, да так и непонимающе замер.

Отчего услышал её слова?

***

Псы надоедливо лаяли, стоило только показаться на дороге. Сначала один, потом, вторя ему, второй и третий, и вот уже всем скопом они порывались прогнать незваную гостью на их улице. Вересея с испугом отскакивала в сторону каждый раз, едва заслышав предостерегающее рычание.

Как кот, что приносит хозяевам дары из пойманных мышей, воробьёв и ящерок, так ветер одаривал стережею разными запахами. Подул слева — и повеяло студёной рекой, рыбой и сырым деревом, налетел с улочки впереди — принёс запах мехов, стали, помоев.

Он играл, кружил голову, завывая в озябших ушах и подталкивая шустрее идти нерасторопную Вересею в постоялый двор отогреваться да спать. А она не слушалась, лениво брела и не думала возвращаться.

В Рамонии пахло не так. Сколько она себя помнит, там всегда веяло зерном, мукой, кожей, шерстью, ягодами и сырой землёй. Запах родных земель выветрился из Вересеи мигом, и трёх седмиц не прошло.

Одёжа быстро сменилась с понёвы на саян, рубахи — на зипуны и душегреи. Всё же в Аловодье зимы позлее будут. И ничего не осталось от той рамонской стережеи, какой она приехала в Аловодье.

Ничего не осталось от той рамонской стережеи, что она была ещё два дня назад.

Сердце уже не ныло, не тосковало. Да и плакать, как бы она не старалась вылить из себя всю горечь, не выходило.

Осталась только дыра в груди. Зияющая, чёрная, пустая. Казалось, что вместе со всем Вересея незаметно потеряла и саму себя.

Не блестела та пылкость и живость, не горели те озорство и игривость. И только вина перед Драганом заставляла всплыть со дна трясины, глотнуть свежего воздуха. Вспомнить, что ещё жива, что ещё та самая рамонская стережея.

Где-то вдали заливался смех и сладко пели гусли. Никто не бранился и не спорил, не гремел сундуками и не топтался на кобылах. Лишь изредка скрипели ставни. Не иначе, как холопки выходили бельё в дом забирать, пока не отсырело.