Игольница

Читал мне черноокий весь декабрь. Сказки да истории чудные. Я засыпала под них, как под бабушкину колыбельную.

После вина разморит милого. Уснет Семен быстро. Глаза глубокие закроются, и склонит голову нежданный мой над столом, белой скатертью застеленным. Долго не решаюсь коснуться. Как вода в озере вначале зимы, окаменею, когда встану около него. Лишь в сердце огонь на волю рвется. Посмотрю и рукой потянусь. И захочется к губам прильнуть, но нельзя, нельзя, нельзя… Нитка алая намертво вросла в меня, не разрубить вовек.

А черноокий молчит, только ресницы задрожат, будто снится что. Надеюсь, хорошее.

Поднырну под руку и к кровати гостя поведу. Он уж второй месяц на бабушкиной спит. Ложась, потянется рукой да по губам моим проведет, будто случайно.

– Адела, освободи меня… – зашелестит его шепот над ухом, а у меня колени подогнуться. Хоть бы не рухнуть тут. Опозориться. Ведь не знает он, что люблю его, безумная.

Упадет на подушку без памяти. Глаза плотно закрыты. Устал очень. Пусть поспит. А мне сегодня силу вернуть нужно.

Прошепчу одними губами:

– Помоги, Морозко. Прости меня глупую. Дай сил ночь эту долгую пережить.

Заскрипит стекло на окне, и на нем невиданные цветы да узоры распустятся. Лунный свет и звезды будто ярче засияют, погружая комнату в синеватый туман.

Проведу ладошкой, не прикасаясь, над губами Семена. Не трону запретное, сожму кулак до белых косточек. Не мое. Подтяну одеяло пуховое, укрывая его, и в коридор вывалюсь. Чтобы выдохнуть боль, чтобы не разбудить милого. Как же сердце свое латать буду, когда Семена к другой пришью?

Но сначала пусть иголочка моя оживет, простит меня за глупость.

А если б я тогда не передала бусинку Семену? Вдруг сгинул бы в зимней пасти? Она же, зверюга, зубами «щелк!» и все… Даже думать не хочется. Лучше я страдать буду, чем представлю, что нет его больше.

Как оживет иголочка, на рубахе Семену охранную вышивку сделаю и поясок подарю. Пусть не люба, но мне не жалко тепла своего. Пусть оберегает.

***

Много времени уйдет на задание бабушкино.

Игла мертвая едва движется, из пальцев выскальзывает, и нитка путается. Хорошо, что полотно невеликое. Но успею ли к утру вышить? С болью каждый стежок идет. Кусается, будто в плоть входит и принизывает меня насквозь. Выть и кричать хочется, но молчу я и губы кусаю. Только слезы сами по себе по щекам плывут, обжигают.

И когда первые лучи солнца коснуться полотна снежного, я последние стежки сделаю. Почти без сил. Удивляюсь, как кровью своей не окропила хлопок.