Баллада о Путеводной

— Скажи, а ты не думала… Закончить это? Тебе некуда возвращаться, кроме моих объятий. В конце концов, у меня его лицо — хоть ты его и не узнаёшь…

Змей склонился ближе, ловил ее рваное дыхание.

— Одно твое слово… И вся боль уйдет.

Принцесса молчала, выдерживая томительный взгляд змеиных зрачков. Невыносимо гордая защитница людей. Кто бы ей самой пришел на помощь? Будь она что в королевской парче, что в доспехе — он бы легко смял ее, как соломинку.

Но не хотел.

— Подумай. Что лучше: сойти во мрак, откуда нет пути назад, или жить со мной на земле, под присмотром твоих советников?

Принцесса молчала, глядя прямо, с неодолимой ненавистью, с укором и презрением.

По спине чудовища пробежали мурашки от восторга.

Ему ли не знать, как безумная одержимость близка любви.

Искра надежды

Русалка отправилась туда, откуда никому из живых не было бы возврата.

Она продиралась сквозь ил и сплетенные временем толстые водоросли — кости отсыревших скелетов колыхнулись от ее стремительного движения. Вниз, еще ниже, туда, где нет ни намека на свет, где не решаются оставаться самые крошечные обитатели дна.

Там, где самые глубокие потоки ледяной воды сливаются с бесконечной чернотой мировых вод. Дальше обители чудовищ, сплетенных из мрака и плоти. Где не встретишь ни одного отпрыска древнего монстра — кроме него самого.

В логове змея было холодно. Даже Русалка, чье сердце давно не билось, ощутила гадкий озноб — так похожий на страх.Она видела его исполинское тело, что неспешно переваливалось с места на место гибкими и тяжелыми мышцами по каменистому полу, скрипело плотной чешуей.

Его глаза были закрыты — пока он резвился и питался на земле, чудовищная туша таилась здесь, в безопасности.

Когда она сошла наземь, в шаге от Змея — было сложно найти клочок пространства, что не занимало бы его туловище, — ее руки мелко задрожали. Зная, что станет потерянным навсегда, кто бы решился спуститься сюда, чтобы положить ему конец? Герой? Или отчаявшийся безумец?

Да и с ним не будет покончено — пока может, Змей будет цепляться за жизнь, и останься в нем хоть капелька крови, лишь ослабнет на многие века, но не сгинет.

Снова примется наедаться, набираться сил из чужих сердец — как напился из нее.

Чем дольше она находилась здесь, тем больше сходила с ума. Мысли путались, движения стали неуверенными, шепот древних голосов пробирался к ее затуманенному разуму — чтобы вытрясти из нее остатки души. В этой терпкой и темной густоте ее глаза вдруг выхватили искру.