Белая птица и черный волк

К тому же, он прекрасный охотник…

– Мама, – Анаи остановила ложку, не донеся её ко рту, и Найя замахала руками:

– Прости, прости. Ешь.

На конец августа, самого теплого и благодатного месяца, приходилась Благая неделя – священное время игр и празднеств, когда молодые и незамужние заключали союз со своей парой. Все семь дней деревня будет пировать и танцевать, освещенная пламенем многих костров, чьи верхушки оближут небо, а шаманка сводит пары на Самую Высокую Гору – пред духами союз заключать.

Суматоха царила невиданная.

Деревня кипела, бурлила, отовсюду раздавались голоса да крики: «Кого подстрелил? Лахтака?! Ай хорошо, ай славно!», «Куда украшенья вешать?», «Дровишек неси, маловато будет!». Взрослые суетились, но и молодежь и с детьми не отставали: те, что постарше, носили воду, готовили еду, рубили дрова, чинили подтеки и чистили улицы; те, что помладше, мастерили бумажные украшения, следили за скотом, штопали-убирались помаленьку, носили посуду.

Шаманка заперлась у себя в доме и никого не впускала.

Её нельзя было отвлекать – она плела брачные браслеты. Поговаривали, что Пра-Ба шепталась с духами ночи напролет, и те говорили ей, кто кому предречен. У каждой пары – свой браслет: у кого с изображением летящих рядом соколов, предрекающих долгую совместную жизнь, у кого – с лосями да важенками, что крепкую связь обеспечат, а у кого – с медведями, которые семью от бед защищать будут.

В общем, все в деревне заняты были. Анаи – тоже. Она с удовольствием влилась в бурную подготовку, лишь бы занять себя в своем «заточении», бралась за любые задания… Но, в отличие от остальной молодежи, совсем не собирала приданое.

Волнующуюся мать это беспокоило, но, видя, какое напряжение царит в доме, она старалась лишний раз не давить. В конце концов, Найя лишь раз, молча, с надеждой в глазах, кивнула головою на расписной сундук, в котором лежало приданое: свернутая ровдуга, длиной в десять терв, расшитые разными мехами торбаса и кухлянки, бусы... Но решение дочки осталось прежним. Анаи покачала головой, и мать кивнула, скрепя сердце.

Анаи не желала замуж ни за кого из деревни, не хотела сковывать себя узами дома. Ей хотелось в лес. К духам, к иве и дубу, к интересным разговорам и долгим, утомительным вылазкам, после которой она жарила бы себе рыбу, а Йор, хмыкая, ел свою ежевику с яблоками…

Образ лекаря слился в голове вместе с образом леса, и был неразрывен с ним, как солнце с небом. Сердце Анаи радовалось, когда она думала о том, что когда-нибудь вернется туда.