Апостолы слепого пророка

Она почему-то была уверена, что уж теперь-то Иве наверняка задаст вопрос, который не решался задать годами. Она знала, что ему любопытно — должно быть, любопытно с тех пор, как они знакомы. Но он не спрашивал. Он и сейчас молчал. А она вдруг обнаружила в себе настырное желание — жажду — рассказать. Тайна, в которой не было ничего таинственного, на самом деле давно нервно ерзала в мозгу — впервые почуяв человека, которому действительно интересно. И который молчит, чтобы ее не обидеть.

— Ты, должно быть, думал: так вышло, потому как я такая страшная болтунья, что у всех уши завяли, а?

— Но когда тебе было десять, с тобой уже никто не разговаривал.

— И верно. Но когда мне было тринадцать... Почти четырнадцать, наверное. Нет, точно уже четырнадцать.

Келено тревожно потерла пальцы. Память у Иве была всем на зависть. Он сменил тему разговора, сбив ее с толку:

— Слышала, как торговка рыбой угрожала дочке, что продаст ее койне, если она и дальше будет так паршиво себя вести?

Память Келено была куда хуже — мимолетная сцена на утреннем базаре почти истерлась из нее.

Иве продолжал:

— Так вот, я понятия не имею, плохо ли я себя вел. Не помню. Но дед говорил, что это была вдова из Нереиды. Вряд ли я однажды ее найду и выясню, за что.

Сердце странно дрогнуло. Знал гадальщик, или нет — но он был способен на весьма коварные словесные ловушки. Ему даже не надо было врать — он мастерски использовал правду. В нужное время. Она присела, чтобы поднять новый серый камешек. Гадальщик оценил ее порыв, ответив на вопрос, который уже она держала в себе слишком долго.

Он постоянно упоминал деда, однажды обронил, что дед был не по крови... Но ни слова о матери и отце. Теперь Келено знала — ему просто нечего о них вспомнить. Наверное, она ему немного завидовала.

— Знаешь, в Пестрой степи повсюду есть сложенные из камней курганы. А внутри — «плохие» покойники. Те, кого осудили. Казненных не отдают природе, их оплетают травой, заливают глиной и складывают в курган.

Иве молчал, давая ей договорить — но она долго подбирала подходящее слово, которое описало бы ее мотивы.

Она уже почти забыла, в чем было дело, если говорить начистоту. Конечно, отчасти дело было в самом запрете. Но это не все. Келено нарисовала в уме курган — жуткий, приземистый, будто охотящаяся жаба. И она сама — глупая муха, которая может лететь, куда угодно, но упорно кружит над своей погибелью. Если она и не вспомнила ответ, то придумала его заново.

— Так вот, нельзя заходить в курган.