Крапива

Оно и понятно, ведь безбожные дикари, случалось, принуждали жён возлечь с ними, а иной раз и вовсе силой брали. Шатаю о таком и думать противно было, но жил он на свете не первый год, так что не подивился бы, начни девка визжать. Но девка не проронила ни звука. Зато размахнулась и швырнула в лицо лазутчику мокрую тряпицу. Та звонко шлёпнула, будто ладонью по щеке залепили, Шатай не удержался и вывалился спиною назад, да ещё и предплечье о гвоздь разодрал. Вот тебе и кот лесной!

Девка напугалась мало не до смерти.

Метнулась к окошку, перегнулась поглядеть, не убила ли. Хитрый шлях смекнул, к чему идёт и, хоть самого так и тянуло расхохотаться, скорчился, баюкая исцарапанную руку: дух испускаю!

- Господине!

Голосок у девицы был нежный, будто на ухо ласковое слово шепнули, и Шатай горестно застонал:

- Бо-о-о-ольно!

Доверчивая девица и не помыслила, что над нею шутят. Накинула на мокрое тело просторную рубаху, выскочила во двор, потянулась к Шатаю… Тот зажмурился от удовольствия, ожидая, пока коснутся его ласковые пальцы.

Но девица отдёрнула руки.

- Пойдём, господине! Не серчай, позволь помочь.

Шатай серчать и не думал, но игра оказалась ему по нраву.

- Встать помоги, ноги что-то отнэлись… Никак хрэбет поврэдил.

Девица, напротив, отшагнула назад.

- Не могу, господине. Нельзя мне тебя касаться. Кликну помощь.

- Нэ надо помощь. Вродэ полэгчало, - тут же излечился Шатай. – А рука кровит…

Не хочет девица его касаться, так и не надо. Мало ли, какой обет богам дала? А может обещалась кому.

Шатай упорствовать не стал, но и уходить не спешил. Рубаха льнула к мокрому телу, очерчивая каждый изгиб, и какое-то животное нутро подсказывало шляху, как хорошо было бы превратиться в эту самую рубаху. Да оно и просто поглядеть уже счастье. Потому он, хитро щурясь, вошёл в избу и стал следить, как девица мечется по комнате.

- Мэня Шатаем звать, - сказал он, усевшись на скамью и вытянув ноги.

- А меня Крапивой, - ответила девка.

– Не гневайся, что обидела. Напугалась…

Напугалась, ишь! Это мужам надобно шляхов бояться, а женщину, Рожаницицу дщерь, их племя ни за что не обидит. Шатай скорее бы руку себе откусил… Но сказал иное.

- Обидэла? – Он растерянно глянул на царапину, вспомнил, что, вроде как, умирает, и изобразил на лице муку. – Ещё как обидэла, да! Рукэ худо!

Правду сказать, руку Шатай уже успел заложить за голову, любуясь на Крапиву, но та вроде и не заметила.