Опустела без тебя земля

Плюс Витя все никак не мог понять, как вышло, что его никто не искал и даже не знал о его исчезновении - ведь прошло очень много времени, и доктора говорили о "трехдневном обезвоживании организма". Витя собрался с духом и спросил. Отец посмотрел на него, вздохнул, возвращаясь из своих мыслей, сжал его плечо.

- Время в летуме течет совсем иначе, Витя. Я не знаю точно, насколько быстрее. Но быстрее. Ты во сколько со двора ушел?

Витя подумал.

- Где-то в час, наверное.

- Чуть разминулись, значит. Я с работы пришел минут через пятнадцать.

Ты холодильник неплотно закрыл, дверь отошла, но разморозиться еще ничего не успело. Лайка во дворе разрывалась, цепь натягивала. Я как почуял недоброе, сразу ее спустил и за ней побежал. Значит, полчаса у нас прошло против твоих трех дней.

Витя вздохнул.

- Папа, - сказал он затаенное. - Пап, прости меня, пожалуйста. Когда меня выпишут, все станет как раньше, да же?

Отец докурил, раздавил окурок в консервной банке на окне и горько усмехнулся. Потом поднял на Витю усталые озабоченные глаза.

- Нет, сынок, - сказал он. - Как раньше больше нельзя. Все будет по-другому.

На лестничную площадку из коридора вышла мама, складывая пустую авоську, в которой принесла несколько коробок конфет. Сумка пахла шоколадом. Витя сглотнул.

- Конечно, не поверили, - сказала она, как будто вопросы уже прозвучали. - Что они, дураки, что ли? Но других версий ни у кого нет, так что завтра тебя выписывают обычным порядком.

Она погладила Витю по волосам. Руки у нее дрожали.

- К тебе там Леся пришла, - сказала мама. - С книжками и яблоками.

Витя спрыгнул с подоконника и побежал, навстречу Лесе и радостному облегчению их ясной и глубокой дружбы. С ней было хорошо, как летом на солнышке с интересной книжкой.

С ней он чувствовал себя целым, и весь мир - целым, и в нем не было ни страха, ни тоски, ни предательств. И места даже для них не было.

Когда Витя и мама вернулись с церемонии вступления в пионеры - на Вите красовался кумачовый галстук, и по пути от памятника Ленину он уже успел дважды отдать салют каким-то морякам - у калитки их ждал папа.

А еще один папа стоял у крыльца и курил, тоскливо поглядывая на небо.

- Здравствуй, Женя, - сказал маме папа-у-калитки, и тут Витя понял, что это вовсе не его отец - над бровью у него был длинный белый шрам, и он был очень загорелый, и пахло от него не так. Каким-то одеколоном, вроде как и цветами, а вроде и морем. Не-папа открыл калитку и придержал ее, чтобы они вошли.