Лети, перышко!

Когда княжна обмолвилась, что ее гребень растрескался — тотчас попросил позволения поднести ей новый. И верно, через какое-то время он преподнес Ясне маленький яблоневый гребень, покрытый изящной резьбой.

— Возьми, госпожа, безделицу — золотую косу причесывать, радость приманивать!

Гребень девочке понравился несказанно.

— Благодарю тебя за подарок, советник!

Милонег и в самом деле стал уже полноправным советником молодого князя. «Батюшка тебя отличал, друг мой, и я твоим советам рад буду». И юноша старался. С той памятной охоты он вернулся бледный, помертвевший, себя винил, что государя не уберег.

«Воины справные, охотники умелые — и те не поспели. С тебя какой спрос?» — махнул тогда рукой Белозор.

Милонег за эти годы, надо признать, полностью вник в управление городом, и теперь разбирался в делах Яруни не хуже родовитых княжеских ближников. Стожар уже не столько советы слушал, сколько поручал ему то одно важное дело, то другое решить самостоятельно, и знал, что дело будет сделано хорошо и в срок.

Остромысл делался все мрачнее.

Юному князю он ничего не говорил — да и что сказать? Всë как будто бы делалось правильно. А что сердце болит, так это, верно, зима тяжелая грядет.

Зима и вправду оказалась тяжелой. Княгиня угасала, слабела. То в жар ее бросало, то в холод. Приходили знахари да волхвы, готовили отвары и зелья. Веселица их как будто бы пила, Ясна с Амелфой за этим строго следили, и жар вроде спадал, но силы не возвращались. Остромысл подымался в горницу, стучал своим посохом, бранился, уговаривал — все тщетно.

— Я мог бы помочь вернуть ей здоровье, но не в моей власти вернуть ей разум, — горько сказал он Стожару. Морщинистая рука легла на плечо молодого князя. — Не та это Веселица, что я знал прежде. Та жизнь любила, а эта вовсе жить не хочет.

Как холода ударили — княгиня из терема совсем перестала выходить. Сначала не хотела, а потом уж и не смогла. Так и истаяла, как свечка, не дождавшись новой весны. Но на губах улыбка застыла — видать, Древо Жизни сразу и приняло светлую душу в свой Чертог.

Стожар этот новый удар принял и пережил. Амелфа, конечно, горевала сильно, но за свои почти пять десятков лет научилась смиряться с потерями. «Она теперь с мужем любимым в радости обретается», — утешала она Ясну. «Довольно слез. Мы всегда будем помнить ее, милая, но должно жить дальше».

И Ясна старалась «жить дальше».

«Госпожа, ты нездорова», — замечал Милонег, встречая девочку — хотя, скорее, уже почти совсем девушку — в сенях терема.