Лети, перышко!

Да что ж это с ней? То все людские дела, ее не касаются… А что князь в западню собрался ехать, так, видно, судьба такая у него, смертного… Она же, лишенная своей силы, все равно сделать ничего не может.

— Не уезжай. Останься! Женой тебе буду, — выговорила Ружана, терзаемая всеми страхами разом.

— Остаться не останусь, милая. Мой долг не позволит мне этого, как не позволит совесть воспользоваться сейчас твоим согласием: вижу, не добром ты его даешь. Но разреши хоть надеяться, что ты все-таки любишь меня и не позабудешь в разлуке… И быть может, когда я вернусь — ты не откажешься повторить свои слова!

— Я повторю их, как покраснеют рябиновые грозди, — кивнула Ружана, овладев собой.

—Если ты прежде сам слово свое назад не заберешь.

И приложила палец к губам Стожара, собиравшегося отчаянно возражать.

Показать дорогу

Осенний лес становился все краше. Среди величавого ельника то тут, то там вспыхивали рыже-багряные осинки и сочно-желтые, как дыни, березы. Они перешептывались на ветру, время от времени роняя на темно-зеленый мох нарядные листья.

Алена сидела на крыльце, кинув на ступеньку теплый вязаный плед, и с наслаждением обкусывала нарядное полосатое яблоко из огорода при тереме. Это было, по выражению Яны Владимировны, время «неспешного созерцания», когда полагалось закончить или отложить все дела, все беспокойные мысли и ощутить плавное течение жизни: слушать, как падают листья и перекликаются птицы, дышать полной грудью, различая запахи осенних трав и дымка, тянущегося из трубы, ощущать пальцами чуть нагретое последним солнцем деревянное крыльцо, смотреть на яркие краски рябины у забора…

Иногда, правда, Алене казалось, что она как-то уж чересчур глубоко прислушивается и присматривается.

Ей начинало мерещиться чье-то неуловимое присутствие, словно еще немножко — и она сумеет различить какие-то голоса в яблоневых ветках. «Это с непривычки», — объясняла Яна Владимировна. — «Привыкнув к постоянному гаму внутри и снаружи, поначалу бывает трудно слушать тишину». Так-то оно, конечно, так. Тишину Алена давно уж не слушала ни вокруг, ни тем более внутри. И все-таки что-то иногда мелькало на задворках сознания, словно какая-то тень, которую не удавалось ни поймать, ни рассмотреть.

Взять вот хоть этот плед. Плед валялся на вязанке поленьев, убранных на крытое крыльцо от дождя. У него был вид вещи, кинутой второпях на первое попавшееся место, да и позабытой там. Разве что Василиса приходила на нем полежать.