Под крылом Совы

Но только лёгкую, так что стоило всё равно держать ухо востро.

– Угадывай, – я вычистил последний пепел и убрал трубку к кисету.

– Стариа́т? – задумчиво предположила Риа, накручивая уголок платка на палец.

«Отец Богов и Творец Душ. Почему именно Он?» – я усмехнулся и отрицательно покачал головой.

– Джуи́са? – не сдавалась княжна, хотя голос её становился всё тише. Я снова покачал головой. Риа тяжело вздохнула. – Наверное, если я начну просто перечислять Старших, то твой окажется в самом конце.

«Значит, мой Старший по твоему мнению мне не подходит?» – я не стал смеяться, подумав, что же может такого общего между мной и хладнокровной Богиней Перемен и Времён Года.

– Ка́рос, – назвав Учителя по имени, я вздрогнул.

Мне показалось, будто не я Его позвал, а Он решил вновь проявить себя и опустил на мои плечи свои широкие ладони. Пальцы слушались с большим трудом. Они едва сгибались, когда я пытался выискать на шее тонкий шнурок, не заметный глазу. Тонкий и крепкий шнурок, который невозможно перегрызть, разрезать или разорвать, который не виден, пока этого не пожелает носящий его.

Он хорошо тянулся и удлинялся, но мысль снять его вместе с кулоном отчего-то походила на прыжок в глубокий чёрный омут с головой прямиком с высокого утёса. Нашёлся и амулет, талисман Учителя-Старшего, впервые проявившийся в ночь Посвящения из глупого ожерелья, сплетённого из полос холста. Тёмный срез дуба с полумесяцем-барельефом почти вдоль края среза. Лунный камень, минерал Кароса.

– Полуслепой Бог Ночи, – вновь спокойно вздохнула Риа и взглянула на мой амулет.

– Ну, в новолуние его второй глаз возвращается к нему, – решил пошутить я.

Усмехнувшись уголком губ, княжна в чём-то повторила мой недавний жест – провела пальцем по шее от уха к плечу. Её талисман явился из ниоткуда, как все прочие кулоны его рода. Круглая пластинка почти белого дерева и пара гранёных капель чёрного агата на ней.

«Лишь одной не хватает как символа Безмолвных», – от вида камней у меня перехватило дыхание.

В Пике не было Безмолвных, нелиев, продающих своё общество. Или тело. Я бы узнал об их присутствии так или иначе. От невозможности завести свою семью – или потеряв её – они принимали этот последний обет. У них не рождалось детей, приютом им становились лачуги при храмах. Их можно было назвать жалкими, если бы они не оставались преданными своему народу. Молчаливые и, кажется, безразличные ко всему мужчины и женщины с татуировками трёх чёрных капель на щеке.