Любовь дракона

Люба, злясь от промедления, оглядела толпу в надежде, что хоть на ком-нибудь будет простенький амулетик, заговоренное колечко или еще что-то подходящее. Но драконы пришли на ритуал босые, простоволосые, в полотняных рубищах, словно на смерть, которая, как видела женщина, слепо кружила поблизости, выбирая себе первых жертв.

«Посох», — еле слышный, почти неразличимый, шепот Шизы заставил ее вздрогнуть и снова повернуться к алтарю.

Шипастая палка драконьего волхва слегка мерцала призрачной аурой.

Одним прыжком — откуда только взялись сила и ловкость? — Люба подскочила к не ожидавшему такого поворота старику и схватилась за деревянную, гладко отполированную его ладонями ручку.

— Мне очень надо! Иначе будет поздно!

Неизвестно, что услышал крепкий седой дракон в голосе девушки из числа врагов его народа, но он отпустил посох, отдавая единственное оружие в этом жутком месте в ее хрупкие руки.

Под весом огромной палки, да еще с металлическими иглами наверху, Люба пошатнулась.

Однако сразу увидела, что щупальца хаотической энергии, до этого шевелящиеся беспорядочно, все развернулись в одну сторону и замерли, подрагивая, словно перед броском. Тогда она с усилием обеими руками развернула шипастое навершие в их сторону и отчаянно завизжала: «Жги!» — в надежде, что Эндерк поймет и сообразит. Объяснять времени не было. Но он понял.

Струя пламени хлестнула как из огнемета, словно в фильме-блокбастере про войну. Шипастый шар на конце посоха перенаправил пламя прямо на алтарь, в самое сплетение призрачного клубка скверны, и драконы отшатнулись от камня.

На поверхности древней скалы, извиваясь и корчась, распухало, стремясь вырваться из пламени, огромное чудовище с множеством хищных зубастых пастей, щупалец и клешней. Оно внезапно стало видно всем и, наливаясь чернильной тьмой, пыталось выжить, вытягивая из земли вокруг крупицы расплесканного на прошлом ритуале хаоса.

А еще мерзкое создание пыталось выпустить тонкие, как волоски, нити в направлении беременных дракониц.

Дотянуться до нерожденных и поэтому таких уязвимых младенцев.

— Ах ты, тварь! — Такой ярости Любовь Михайловна не испытывала, наверное, никогда в своей жизни. Посох в руках внезапно показался женщине легче перышка, и она принялась лупасить по алтарному камню, словно пыталась вбить туда порождение хаоса по самую маковку.

Тишина в ритуальной долине стояла гробовая.