Когда грифон охотится

Отдельные комнаты только у нас с вами, остальных поселили по караулкам или в палатках на улице.

Глаза Идель забегали: было и без слов очевидно, что об этом она не подумала. Так на нее непохоже. Эмрис не знал, что еще добавить, но поскольку его не выгоняли, он уставился на фляжку в руках. Взглядом спросил: «Позволите?». Идель кивнула, и вскоре мужчина пригубил. Искренне удивился – видно было по глазам. Вытер рот запястьем, закрыл сосуд и заметил:

– И откуда у вас, позвольте узнать, итторийский ром? – в голосе и взгляде мужчины мелькнуло неподдельное уважение.

– Рейберт оставил, – уклонилась Идель.

– Я, может, не такой маститый нюхач, как вы, миледи, но я прекрасно чувствую, что от вас тоже разит алкоголем.

Ответить было нечего. Да и, призналась себе Идель, не особо хотелось.

– Да ладно, – подбодрил он эрцгерцогиню, – я даже рад, что у вас есть хотя бы одна человеческая привычка.

– Простите? – «Человеческая?»

Черты Идель исказились, будто она из последних сил удерживала показное возмущение, мол, что это он себе позволяет.

А Железный подумал, что, пожалуй, еще ни разу не видел ее более живой, чем сейчас, и именно поэтому ему следует делать то же, что в подобных ситуациях прежде делала она сама – сохранять невозмутимость.

Мужчина уперся локтем свободной руки в колено, склонился к камину. Свободной рукой поднес ко рту ром и сделал глоток.

– Ну, вы похожи на статую, знаете, – объяснил он, наконец. – В том смысле, что вы как… – он все-так украдкой взглянул, – … как произведение искусства.

Идеальная скульптура, безупречная во всем, всегда стоит на возвышении и смотрит на всех свысока. А скульптуры – они хоть и радуют глаз, за душу не трогают. На них можно смотреть, ими можно восхищаться, их можно даже полапать, если ты извращенец, – пооткровенничал Эмрис. – Но в конечном итоге скульптура – это камень, холодный и не вызывающий сочувствия.

Идель подумала, что это время суток преображало их в чем-то до неузнаваемости. Если ее, срывая маски, ночь делала проще, то с Эмриса наоборот будто бы спадал покров нарочитой, навязчивой простоты работяги, обнажая человека более мудрого, с более серьезными и глубокими взглядами, чем можно было бы ожидать от мужчины, у которого в подчинении находится такой слегка туповатый детина как Крейг.

«Человека, который вырос в графском замке и однажды должен был хорошенько запрятать свое знатное прошлое, чтобы сойти за своего среди бродяг, головорезов и воров».