Когда грифон охотится

— замешкался барон, недонеся до рта кусок сыра. Наскоро сориентировался. Подцепил языком с лезвия сыр, вытер прибор о рукав. Вспомнил о салфетке. Воспользовался ею, подумав, что рукав его рубахи был и моложе, и чище, чем салфетки в доме Тобиаса.

Эмрис протянул нож рукояткой вперед и почувствовал осторожное прикосновение женского указательного пальца к своему. Он подавил желание вскинуть на Идель взор и терпеливо дождался, пока она сама отнимет руку вместе со злосчастным прибором.

Создатель, скажи ему кто год назад, что нажатием пальца можно выразить благодарность, он бы плюнул фантазеру в глаз и посоветовал бы не читать книжки для влюбленных дур! Однако, когда такое происходит с тобой, поверить в подобное куда легче.

— Не оставлять же барона без приборов! — заволновался сэр Тобиас. — Ну-ка, Лина! — позвал он дочь. — Принеси барону новый нож.

Девица выглядела забитой. Тобиас нещадно потел, видимо, с трудом раздвигая рот из-за объема щек. Эмрис взмолился, как бы никто не заметил, насколько он озадачен: а от этого-то ему как отвертеться?!

— Нет необходимости, — выручил его Рейберт и потащил из ножен сбоку на поясе походный кинжал.

Эмрис непроизвольно взглянул Рейберту в глаза, уповая, что тот увидит в его лице признательность. И — сам без труда прочел: то, как Железный обставил все с выпивкой и ночным «приключением», не коснувшись имени ее светлости, Рей счел достаточным поводом для перемирия.

Барон беззвучно вздохнул. Не потому, что выдержал какую-то очередную проверку от леди Греймхау или Рея, а потому, что остался доволен собой: он выкрутился действительно, как лорд, по-настоящему по-баронски.

Все вернулись к завтраку — молчаливому и полному физически ощутимого осуждения. Тобиас и его жена осуждали Идель, которая затеяла эту ерунду с ножами; Рея, который зачем-то влез; и даже Эмриса, что он такой непроходимо тупой. На дочку Тобиаса было больно смотреть: кажется, она предвидела особенно знатный нагоняй, как только барон уедет. Идель очевидно осуждала и Тобиаса, и его жену, поскольку на ее вкус такое откровенное желание уложить дочь под здоровенного пугающего незнакомца, каким Эмрис наверняка казался Лине, свидетельствовало об особенно узколобых амбициях отца семейства.

— Барон, гонец! — ворвался Эван, а следом за ним, поддерживаемый парочкой «братьев» упомянутый посланник.

Эмрис вскочил на ноги. Без слов приказал: за стол его. Бедолага едва мог дышать.