Когда грифон охотится

Проклятье, надо остановить их от самосуда! Сейчас же! Как бы они не были злы! Надо спросить Идель, она...

Точно! Идель!

Железный обернулся, едва не хрустнув при этом шеей:

— Миледи, с вами все в по...

Эмрис осекся: Идель смотрела на него, высоко воздев голову и широко раскрыв глаза. Драгоценный миг между первым брошенным камнем и неминуемой лавиной людского бешенства растягивался как мог, но уже трещал по швам. Нужно было срочно что-то придумать, сказать, сделать, чтобы сдержать людей.

— Бей их, бра... — начал местный сапожник, занося молоток.

— Барону нужна нить с иглой, вино и еда! — Потребовала ее светлость, перекрывая жужжание. Закончи сапожник свою фразу, это жужжание превратилось бы в гомон, который невозможно перекричать, но сейчас Идель удалось. — Сегодня он пролил свою кровь за вас, неужели никто не сподобится даже помочь ему с ранами?!

Железный по-прежнему смотрел на женщину. С первой встречи он знал, что у нее довольно звонкий и низкий голос, но... откуда в нем столько силы?

Не доверяя себе, Эмрис моргнул.

Воистину, перед ним человек, который вырос в военном лагере главнокомандующего последней деорсийской войны. И всю ценность такого голоса Идель поняла еще тогда, когда ей было «десять, одиннадцать, потом двенадцать». Когда, вздрагивая от топота тысяч солдат, идущих в наступление или бежавших с поля боя, вздрагивая от криков умирающих, взвинченных от ярости и страха солдат, от видов покореженных, изрубленных, посмертно застывших тел, запаха крови и смрада разложения, Идель слушала отца, чья луженная глотка, отдавая приказ за приказом в самые темные времена, возвращала миру ориентиры и порядок.

Теоданис — источник ее силы. Не лорд-констебль и его армия, а Теоданис из Греймхау и его приказы, отдаваемые в свое время так, что эхо дрожало над долами Деорсы. Теоданис приказал ей встать на ноги после смерти мужа, с небывалым открытием осознал Железный. Вот почему она здесь. Вот почему она не ненавидит отца. И вот почему в коридорах чертога Греймхау такое сильное эхо — чтобы ее голос, от природы женский и более слабый, чем у отца, производил тот же устрашающий эффект.

Впрочем, и без него Идель очевидно потратила годы на то, чтобы стать такой, какой стала: с этим голосом, осанкой, и взглядом, превращавшим ее необычные глаза в еще более особенные.

Эмрис снова утер лицо от нет-нет стекавшей крови. Он испытал острый зуд где-то за ребрами — распознать этот взгляд. Своими силами, лично найти ему какое-то название, объяснение, причину.